Татьяна Миненкова – Совершенство (страница 47)

Боюсь даже представить, что Антон думает обо мне после услышанного. Даже сквозь дверь я чувствую его ярость на ситуацию в целом и на меня в частности за то, что не поддержала и выразила несогласие, да ещё и в присутствии его заклятого врага. Понимаю, что нам с братом предстоит непростой и серьезный разговор, но перед этим мне предстоит ещё один — более сложный. С Нестеровым, что до сих пор не сводит с меня пристального взгляда.

— Без посторонних, — напоминаю я, кивнув на Лауру, которая продолжает сидеть за столом с невозмутимым видом, словно она не посторонняя, а прямо-таки член моей семьи.

Помощница Нестерова не нравилась мне с первого взгляда, даже тогда, когда я ещё не знала о том, что Марк с ней спит. Сейчас она нравится мне ещё меньше, если это вообще возможно.

— Выйдите, Лаура, — приказывает Нестеров, и только тогда она поднимает со стула свой обтянутый брюками зад и медленно выходит, смерив меня напоследок полным высокомерия взглядом.

Мы остаемся вдвоем, но напряжение от этого только усиливается. Не так я представляла себе нашу встречу, на которую возлагала надежды о воссоединении. И на красивый финал наших недолгих, но ярких отношений происходящее тоже не похоже. Скорее, это выглядит как начало нового поединка, в котором я заведомо обречена на позорный проигрыш. И всё, что я могу — попытаться удержать хорошую мину при плохой игре.

Глава 22. Многообещающее ничего

«I may cry ruining my makeup Wash away all the things you've taken And I don't care if I don't look pretty Big girls cry when their hearts are breaking"

Big Girls Cry — Sia

(Перевод: Может быть, мои слёзы размоют тушь и унесут с собой всё то, что ты у меня отнял. И мне плевать, если я выгляжу некрасиво. Большие девочки плачут, когда у них разбито сердце).

Жду пока дверь за Лаурой захлопнется и делаю в сторону Марка несколько шагов, настолько широких и решительных, насколько позволяет узкая юбка, чтобы спросить:

— Это всё правда?

— Если соизволишь прочесть выводы аудиторов, удостоверишься сама. Но врать тебе мне не за чем, — отзывается Нестеров спокойно пожав плечами. — К тому же, тебе ли не знать о том, что расходы Антона явно превышают доходы. Более того, часть средств «Архитека», что были им присвоены, потрачены именно на твое содержание. Суммы такие, что на несколько эпизодов уголовного дела хватит.

С невозмутимым видом Марк протягивает мне ещё одну копию аудиторского заключения, в то время как листы того, что он давал Антону, все ещё разбросаны на полу.

Не хочу читать и кладу стопку документов на столешницу справа от себя. И без того знаю, что Марк не лжет. Но мне сейчас почему-то кажется важным совсем не это. А то, что для сбора такой информации требовалось время. Много времени.

— Скажи, ты ведь не сегодня это узнал? — не свожу с Нестерова прищуренных глаз. — И не вчера, верно, Марк? И, наверное, даже не позавчера?

Чувствую себя использованной и униженной и огонь обиды внутри разгорается в настоящую ярость, которая выжигает изнутри растерянность и страх.

— А разве это имеет значение? — невинно интересуется он.

Я делаю к мужчине ещё один шаг:

— Еще какое! Ты специально подобрался ко мне поближе, чтобы унизить сильней! И как, Нестеров? Сильно тебя радовала мысль о том, что ты спишь с сестрой своего врага? Когда ты собирался рассказать мне о том, что планируешь отправить в тюрьму последнего близкого человека, который у меня остался? Или ты думал сообщить об этом ему, сделав меня ещё одним козырем в собственном рукаве?

— Прекрати, — обрывает он, когда мой голос срывается на крик и я близка к тому, чтобы впасть в истерику. — Не неси чушь.

Его слова, сказанные грубо и резко, немного отрезвляют, но не настолько, чтобы я готова была отказаться от своих обвинений:

— Ты с самого начала это знал, и промолчал, Нестеров! Просто промолчал, позволив мне влюбиться в тебя!

— Я хотел тебе рассказать, но ты не желала слушать, — огрызается он, пропустив мимо ушей фактически признание, которое вырвалось у меня на эмоциях. — Я в любом случае рассказал бы тебе об этом.

Мы стоим на расстоянии шага и оба тяжело дышим, как тогда, когда волны, наигравшись, выбросили нас обоих на островной берег. Я чувствую, что дрожу от переполняющих меня чувств. Ему тоже внезапно изменяет спокойствие, с которым он держался всё это время:

— Рассказал бы, — мрачно повторяет Марк, и его ладони с силой стискивают мои плечи, удерживая от истерики и от непреодолимого желания вмазать ему пощечину. Добавляет, шипя сквозь стиснутые от еле-сдерживаемой злости зубы: — И костьми лег бы, лишь бы эта ситуация не сказалась на тебе негативно и не расстроила бы тебя. Если бы ты сама не решила иначе.

Теперь и Марк с трудом контролирует эмоции. Мы оба на грани сумасшествия. От его слов и от понимания, что всё между нами могло быть по-другому, моя злость внезапно улетучивается, оставив досаду, что ржавым тупым ножом торчит из груди.

От пристального взгляда его глаз, напоминающих сейчас бушующий океан, снова перехватывает дыхание, а вдоль позвоночника пробегает жаркая волна. Чувствую, как уже привычно начинает кружиться голова и слабеют колени. Золотыми искрами под кожей вспыхивает непреодолимое притяжение к Нестерову.

Аромат бергамота проникает в легкие и окутывает, словно туманное облако и когда Марк переводит тяжелый взгляд на мои губы, внутри всё трепещет в томительном ожидания поцелуя. Горько-сладкого, как вкус алкогольных трюфелей от «Приморского кондитера». Он ведь тоже этого хочет, я чувствую. Пульс отсчитывает секунду за секундой. Дрожу от предвкушения, ощущая, как горит кожа под его ладонями.

Но вместо поцелуя Марк на мгновение зажмуривается и дергает головой, словно сбрасывая наваждение. А когда открывает глаза — в них снова арктический холод.

И мне хочется расплакаться навзрыд будто тот невидимый тупой нож, что уже торчал в груди, теперь вбит туда по самую рукоятку.

— Я не решала иначе, — выдыхаю, с трудом сдерживая слезы. — Не собиралась целовать Сахарова. Но ты не желаешь ни слушать меня, ни верить, ни дать шанс всё исправить!

— Предпочитаю верить собственным глазам, — глухо произносит Марк в ответ. — И я не стал бы тем, кто я есть, если бы раздавал шансы направо и налево. Правило о том, что предавший единожды предаст дважды еще никогда меня не подводило.

Обвинение в предательстве ощущается, как удар под дых. Сейчас мне, как никогда нужен тот Марк, в которого я влюбилась: улыбающийся, заботливый и нежный, с взъерошенными от соли волосами и веселыми искорками в темно-зеленых глазах. До боли хочется прижаться к нему, расплакаться и попросить о помощи, потому что он был способен решить все мои проблемы щелчком пальцев. А теперь тот Марк где-то внутри этого надменного и гордого Нестерова, а сквозь слой высокомерия и злости до него никак не достучаться.

Понимаю вдруг, что то, что было между нами, закончилось не вчера, а сегодня. Только что. Когда он ясно дал понять, что я ничего не исправлю. Всё же сдавленно отвечаю:

— Я не предавала тебя, что бы ты сам об этом ни возомнил. Ты был прав, я запуталась и запутала всех. Но не предавала, — видя, с какой ледяной снисходительностью он смотрит на меня, сдаюсь. Добавляю безжизненно: — Впрочем, считай, как хочешь.

Мою капитуляцию Нестеров принимает, удивленно подняв брови. Словно планировал услышать что-то другое. Отпускает мои плечи. Отступает на шаг.

И я даже благодарна, когда он, помолчав мгновение, словно что-то обдумав, меняет тему, возвращаясь к насущным проблемам:

— Хорошо. Вопреки мнению и желанию твоего брата, скандал мне не нужен. Это негативно скажется на репутации обеих организаций и моей собственной. Уговори его согласиться на мои условия и это пойдет всем на пользу.

— Что, даже уголовного дела не будет? — недоверчиво хмыкаю я.

— У меня нет цели его посадить. К тому же, такие дела могут быть возбуждены только по заявлению потерпевшего. А пока об аудиторском заключении знаем только я, Лаура и вы с братом, подать такое заявление некому. Поэтому да, если Антон вместо того, чтобы вставлять мне палки в колеса, поможет исправить всё, что наворотил — эта информация не утечет дальше нашего узкого круга.

Тяжело вздыхаю. Абстрагируясь от общей дерьмовости моего положения, я согласна с Марком. Но как я должна убеждать брата, который со стопроцентной долей вероятности воспримет всё, что хоть как-то связано с Нестеровым в штыки?

— Ты же сам видел, как предвзято по отношению к тебе он настроен? — закусываю губу, пытаясь мысленно подобрать какие-нибудь доводы для того, чтобы донести его просьбу до Тоши.

Еще и Марк, не удержавшись, ехидничает:

— Неужто твой брат — единственный, кем ты не научилась манипулировать?

«Нет. Единственный, кем я не научилась манипулировать — это ты», — думаю я. Но вслух об этом не говорю. Вместо этого обещаю со вздохом:

— Сделаю, что смогу.

— Большего мне и не требуется, — негромко отзывается Марк.

Раз уж он позвал меня именно для того, делать в кабинете мне больше нечего. Иду на выход, до боли закусив нижнюю губу, чтобы сдержать душащие слезы от осознания, что вот теперь всё, точно конец.

Мне больше нечем его зацепить. Нечем удивить. Нестеров словно видит меня насквозь и то, что он видит, ему не нравится. И, самое ужасное, что мне самой роль паразитирующей на брате иждивенки тоже отвратительна. В шестнадцать лет это было нормой, но потом я просто привыкла так жить и не задумывалась над тем, что за десять лет стоило что-то изменить. Или время, чтобы сделать это пришло именно сейчас?