Татьяна Миненкова – Несовершенство (страница 3)
– Мы с ним виделись на работе, мам, – сообщаю я, не решаясь упоминать об обстоятельствах нашей встречи. – Наверное, задерживается.
Она кивает, забирает пакеты и провожает на террасу. До возвращения отца за стол садиться не принято, поэтому я устраиваюсь в ротанговом кресле и лениво разглядываю низководный мост между Де-Фризом и Седанкой. По нему в обе стороны мчатся колонны разноцветных машин. Солнце бликует золотом на их глянцевых крышах. Огромное и желто-оранжевое, как яичный желток, оно резко контрастирует с голубизной осеннего неба.
Спустя несколько минут из кухни появляется мама:
– Я сделала тебе фреш из шпината, Вали. Он очень полезен для кожи и пищеварения.
Благодарю за угощение и с демонстративным энтузиазмом принимаю стакан с густой зелёной субстанцией. Честно говоря, я бы сейчас лучше что-нибудь алкогольного выпила, но о подобном даже заикнуться не решусь, потому что это чревато трёхчасовой лекцией о вреде спиртных напитков для женской красоты.
– Как дела на работе? – интересуется мама, усаживаясь напротив с идентичным моему коктейлем.
Она кончиками пальцев снимает с бокала огуречную дольку и с довольным хрустом отправляет её в накрашенный алой помадой рот. Я в этот момент обдумываю, что лучше: перевести неприятную тему или соврать что-нибудь относительно правдоподобное.
– Неплохо, мам. Завершаю работу над одним интересным проектом.
От лжи послевкусие не лучше, чем от шпинатного фреша. Хуже него только сельдереевый. Он был в прошлую пятницу. Телефон мигает уведомлением о новом сообщении. Надежда на то, что это Алекс, в очередной раз оказывается тщетной – всего лишь реклама одного мультибрендового бутика. Но, зная о том, что маме это интересно, тут же упоминаю вслух об их новой осенней коллекции и следующие минут пять могу не вслушиваться в её щебет о модных трендах.
В голове уйма вопросов, и все кружат вокруг Алекса. Почему он так внезапно уехал? Что такого сказал ему Сахаров? Почему не ответил на звонок и до сих пор не перезвонил? Даже находясь в разных часовых поясах, мы ежедневно переписывались, пусть даже темы разговоров были по большей части общими и универсальными. Мы всё равно узнавали друг друга. Осторожно, понемногу, не торопясь, делали маленькие шаги к чему-то большему.
Я знала, что он работает старшим следователем в одном из городских отделов следственного комитета. Что занимается спортом, кажется, кроссфитом. Что Алекс, как и я, родился и жил во Владивостоке и тоже любит его особой, свойственной только местным, любовью. Что его отношения с родителями такие же натянутые, как у меня, а в прошлом, кажется, тоже значится какой-то болезненный разрыв. Но что такого он мог узнать обо мне, раз вдруг передумал общаться дальше?
– А с Никитой как? – мамин голос врывается в размышления, словно шаровой рыхлитель на экскаваторе-драглайне3.
Сдержанно отвечаю:
– Никак.
И тут же отпиваю от отвратительного фреша, чтобы проглотить вместе с ним желание добавить к сказанному всё, что я думаю о Сахарове, особенно после сегодняшнего. По вкусу напоминает заботливо пережёванную кем-то газонную траву, но жаловаться не рискую. Мама вполне может предложить взамен нечто ещё более полезное и ещё более мерзкое.
– Он звонил в среду. Жаловался, что никак не может найти к тебе подход, – доверительно сообщает мама, стакан которой уже опустел.
И я устало признаюсь:
– Мам, мы давно с ним все решили. Наши отношения в прошлом. Ник был со мной только из личной выгоды, в надежде на руководящую должность в Альянсе, и целовался с моей лучшей подругой. О каком подходе после такого может идти речь?
– Но Милану-то ты простила, – замечает родительница и проходится по мне намётанным взглядом.
Я прямо чувствую, как она подмечает каждый мой недостаток, каждый изъян, и мысленно записывает в невидимый блокнот, чтобы огласить весь список, когда будет готова. Съёживаюсь под этим взглядом, втягиваю шею в плечи. Кем бы я ни была, какую бы должность ни занимала, когда мама смотрит на меня вот так – чувствую себя средоточием уродства, квинтэссенцией недостатков и сгустком родительских разочарований. Всё так же, прищурившись, она продолжает:
– Тебе следует понять, Вали. Никита совсем неплох, во многих отношениях. Семья хорошая. Привлекателен внешне. Хорошо воспитан. Галантен. С ним не стыдно появиться в обществе. Твой отец ему благоволит. Ты же понимаешь, что
– Какую «такую»? – спрашиваю с нажимом, хотя ответ с детства известен мне почти наизусть.
– Инфантильную, бесхарактерную, невзрачную и не умеющую себя подать.
Эпитеты разные, а смысл всегда один. Я – несовершенство во плоти.
– Мам… – начинаю я примирительно, но она категорично обрывает:
– Я ведь просила тебя записаться к косметологу. Новый селективный лазер удаляет веснушки всего за несколько сеансов.
Допиваю залпом остатки фреша, почти не чувствуя отвратительный вкус. Мама принимает молчание за согласие:
– Запишись, я скину тебе телефон. Женщина не может позволить себе быть некрасивой, Вали, поэтому наш удел – страдание, – изрекает она глубокомысленно, а потом, подняв указательный палец, добавляет со знанием дела: – Но мужское восхищение, которое мы получаем взамен, заставляет забыть об этих жертвах.
Я считаю мужское восхищение сомнительной платой за самоистязание, но, зная, что маму не переубедить, молчу, оставляя собственное мнение при себе.
Отец возвращается домой через час. Усталый и нервный, при взгляде на нас он всё же выдавливает улыбку.
– Ну и жара на улице, хоть и вечер, – разувшись, он бросает портфель в гардеробной и входит на кухню, где уже суетится мама.
Она подскакивает с места, едва заслышав в подъезде папины шаги, и теперь одновременно накрывает стол скатертью, сервирует, выкладывает на тарелки готовые блюда. Она напоминает зайчика из рекламы батареек Энерджайзер и ухитряется быть в трёх местах одновременно. Когда-то я спрашивала, нужна ли помощь, но после множества отказов перестала. Каждое мамино движение доведено до автоматизма, и моё появление на кухне будет ей только мешать. Поэтому я просто наблюдаю за мамой сквозь раскрытую дверь террасы.
Она останавливается на мгновение лишь для того, чтобы поцеловать мужа в подставленную щеку, и снова принимается за сервировку.
– Давно приехала? – интересуется у меня папа, скидывая на спинку стула пиджак.
С этого момента я могу расслабленно выдохнуть. Дома он не станет распекать меня за рабочие неудачи, таковы правила. А мама в его присутствии ни разу не укажет на мою неидеальность. Поэтому, когда Елена и Игорь Дубинины вместе, их вполне можно выносить. Вообще-то, у меня хорошие родители, и я люблю их, просто иногда с ними не так-то просто найти общий язык. Коротко отвечаю:
– Минут сорок назад.
Перемещаюсь с террасы за стол, сервированный в лучших эстетических традициях Пинтерест4. Салфетки с вышивкой. Минималистичный букет из ранункулюса и эвкалипта в вазе-колбе. Белоснежный фарфоровый сервиз и сверкающие столовые приборы. Закончив, наконец, суетиться, мама усаживается напротив отца и принимается заботливо наполнять его тарелку. Ненавязчиво напоминает:
– Таблетки не забудь, Игореш.
Папа послушно достаёт с полки блестящий блистер и выдавливает лекарство на ладонь. Говорят, предрасположенность к диабету передаётся генетически. Я – живое тому подтверждение. Хорошо, что родителям об этом неизвестно, иначе к придиркам по поводу внешности добавились бы ещё требования записаться к врачу.
– Что нового? – интересуется он после того, как запив таблетку, ставит на стол стакан с водой и принимается за салат.
Вопрос обращён мне. Стараюсь избавиться от играющей в голове музыкальной заставки из шоу «Кто хочет стать миллионером»5 и быстро сообразить, какая новость может подойти для упоминания за столом. Та, что я понятия не имею, где найти сотрудника для работы в Турине, а сама лететь не хочу? Та, что у меня сегодня свидание сорвалось? Или та, что их обычно сдержанная дочь пару часов назад с кулаками угрожала своему бывшему? Жаль, что нельзя выбрать «помощь зала» или «звонок другу». Другу. Хм, а это идея.
– Завтра у Миланы девичник, – сообщаю я, выбрав из новостей самую нейтральную и очень кстати не касающуюся меня.
Мама, не выдержав, нарушает одно из негласных правил этого дома:
– А мог бы быть у тебя. Если бы ты…
– Не надо, Лен, – вступается отец, и она замолкает, но напоследок всё же бросает на меня короткий красноречивый взгляд.
После этого ужин проходит спокойно, даже приятно, за обсуждениями погоды, политики, истории и литературы. Я отправляюсь домой лишь когда за окнами совсем темнеет, а кто-то невидимый щедро рассыпает по синему небосклону бледные звёзды.
Но я бы с удовольствием пропустила ужин, рискнув в очередной раз разочаровать их обоих, если бы на другой чаше весов было свидание с Алексом, который так и не написал. Пока белый Гелендваген несёт меня по опустевшей трассе, я почти о нём не думаю. Вместо этого всё время смотрю на скорость, чтобы не позволить ей преодолеть разрешённую отметку. Не нарушать правила – одна из нерушимых заповедей, на которой держится мой мир, и я беспрекословно следую им, иначе и быть не может.