Татьяна Миненкова – Королева меняет цвет (страница 12)

– Интересный взгляд на проблему, Аниса, – неожиданно хвалит историк, впервые за все годы учёбы. – Ведь именно недоверие стало причиной Боснийского кризиса. Ладно, продолжим урок.

Лис тоже смотрит странным взглядом, а я гордо задираю нос. О Боснийском кризисе я слышу впервые. Просто взяла за основу триумвират Альянса, Орды и Пандарии, распавшийся из-за недоверия и мнительности участников. Союзы одинаковы в любых мирах, включая выдуманные, и объединяет их одно: все они временны, и даже самым крепким из них суждено распасться.

– Останься на пару минут, – повторяет вчерашнюю просьбу Князев, когда последний урок заканчивается. – День самоуправления завтра. Давай обсудим темы занятий.

Неужто Лис решил, что после того, как мы вместе ответили историку, что-то изменилось? Что разговор на уроке что-то значит? Что Лис сумел втереться ко мне в доверие? Что между нами теперь тоже союз, или даже дружба?

– Нет уж, – мотнув головой, я торопливо собираю вещи в сумку. – Это твоя идея, сам к занятиям и готовься. Оценки за это никто не ставит, так что причин для стараний я не вижу.

Князев недовольно щурится. Произносит задумчиво:

– Тебе важно противостоять именно мне или всему миру в целом?

Замираю. Этот вопрос достаточно личный, заставляющий копнуть в поисках ответа слишком глубоко и узнать о себе нечто такое, чего знать не хочется. Хорошо, что всегда можно прикрыться легкомыслием:

– Я никому не противостою. Просто делаю то, что хочу, а то, чего не хочу – не делаю.

И ухожу, чтобы ненароком не поймать взгляд Князева. Чувствую, как он прожигает спину. Надеваю куртку на ходу, пока мурашки всё еще щекочут где-то между лопаток. Мне не нравится Князев. Тем, что он относится ко мне не так, как теоретически должен. Попади к вэшкам королева ашек, Тимур бы её живьем сожрал, и косточек не оставил. Лис поступает прямо противоположным образом. Его поведение слишком похоже на помощь и защиту, в которых я не нуждаюсь и не собираюсь принимать. И всё же, эта его непредсказуемость цепляет меня, словно крючок игрового автомата с игрушками, то и дело заставляя мысли крутиться вокруг образа рыжего ботаника.

Не хочу думать ни о Елисее, ни о его помощи, ни о вопросе, который он мне задал. Всё вышеперечисленное автоматически вызывает ощущение неясного дискомфорта. Выходя из школы, достаю из сумки наушники, собираясь заглушить лишние мысли песнями Эванесенс. У неё композиции подходящие – эмоциональные и с надрывом. Прохожу мимо труб теплоизоляции за школой, выбирая нужную мелодию, но едва поднимаю взгляд, сталкиваюсь с Шестаковым. Тим стоит один. Курит. Смотрит хмуро и оценивающе. Но если с Князевым говорить не хочется, то к Тимуру я неосознанно тянусь, словно мы разные полюсы магнитов. Поэтому, опустив наушники на шею, подхожу к Шестакову сама.

– Привет, – говорит он и выдыхает в мою сторону горький дым.

Морщусь. Я пробовала курить – Тим угощал, но мне не понравилось: ни запах, ни привкус, ни ощущения. Интересуюсь, остановившись рядом:

– Почему на треньке не был? – Ловлю его взгляд и тут же добавляю, чтобы не выдать лишней заинтересованности: – Сэмпай спрашивал.

– Не захотел, – выговаривает Шестаков по слогам. – Завтра приду. Наверное.

Будь всё как раньше, я бы уселась на трубы рядом, дождалась, пока Тим, одну за другой, выкурит несколько сигарет. Мы вместе болтали бы свешенными ногами и встречали выходящих из школы знакомых. Потом так же вдвоём шли домой, неспеша, расслабленно и спокойно. Вместо этого я чувствую, как напряжена каждая мышца в теле, словно перед спаррингом. Понимаю: сейчас решающий момент, чтобы переубедить Шестакова. Чтобы понять кто мы друг другу теперь.

– Я не вернусь, Тим, – после этой фразы, сказанной вслух, в горле неожиданно пересыхает. Как-будто только теперь, когда я её озвучила, сказанное стало реальностью. – Я пыталась, но стало только хуже. Директор вызвал отца, и он приехал…

– Почему? – безучастно интересуется собеседник – так, словно до моих проблем ему и правда нет дела. – Вы же с ним не общались три года.

– Он решил снова быть причастным к воспитанию дочери. – Я недовольно закатываю глаза, чтобы передать несогласие с этим фактом. – Мой перевод в «А» класс – его идея, а с ним воевать бесполезно.

Шестаков поджимает губы и тушит бычок об оцинкованную сталь трубы.

– Со всеми можно воевать, – дерзко и уверенно заявляет он. – Было бы желание. Вопрос в том, как далеко ты готова зайти.

Со стороны легко судить. Но мои с отцом силы неравны, и реши я бороться, в итоге всё равно проиграю. Возможно, будь я такой же жесткой, решительной и принципиальной, как Тим – дошла бы до конца, устроив Ксеньке с ее матерью «веселую жизнь», но какая станция будет следующей? Отдел полиции? Исправительная колония для несовершеннолетних? К такому я не готова и уверена, что лучше остановиться сейчас.

– Тим, я не хочу с ним воевать, понимаешь? Пока мне не исполнилось восемнадцать, у меня связаны руки. Я просто закончу школу, а потом… не знаю. – Отвожу глаза в сторону, чтобы не видеть разочарование в его взгляде.

– Сдаешься, значит, – со вздохом констатирует Шестаков. – Хорошо, я понял.

И что бы он ни понял, это точно не хорошо, потому что фраза звучит настолько зловеще, что у меня перехватывает дыхание. Но его всё ещё можно переубедить:

– Тим, ну ничего ведь не изменилось. Я – это я, независимо от того, в каком классе учусь. Что мешает нам остаться друзьями, как раньше?

Я рассматриваю его. Вижу, как недовольно дергается краешек губ, как вздымаются крылья носа, как сверкает в синих глазах решимость.

– Нет, – Шестаков качает головой, а потом ловит мое лицо за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. Говорит тихо, но отчетливо, и каждое слово отпечатывается в сознании, словно он его ржавым гвоздём выцарапывает: – Всё изменилось, Ниса.

– Тим… – Опускаю глаза и касаюсь его руки.

Он пахнет табаком и мятой. И так близко, что я могу разглядеть каждую, из его светлых ресниц и своё отражение в тёмных зрачках. Не понимаю, зачем он так безжалостно перечёркивает нас из-за своих принципов. Неужели авторитет, положение и чужое мнение ему настолько важны? Через секунду Шестаков выдергивает руку так, словно я заразная.

– Значит, теперь я тебе понадобился? И любви, и романтики сразу захотелось? – выплевывает он желчно. – Теперь, когда ты стала одной из них.

– Я осталась прежней, Тим, – повторяю я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Он истолковал моё касание по-своему, и я чувствую себя униженной. Не оттолкни я его тогда, всё было бы иначе. Но разве сумею сейчас что-то доказать? Надежды мало, но я предпринимаю последнюю попытку: – И ты всегда был мне нужен. Ты мой друг, Тим. Лучший. И единственный.

Но Шестаков медленно качает головой, подтверждая, что наш союз разрушен.

– Уходи. – Он поджимает губы и становится настолько не похож на себя прежнего, что вызывает желание схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока не вернётся, не станет тем Тимом, которого я знала – с озорной улыбкой и искорками смеха в глазах, с румянцем на щеках и шутками по поводу и без.

Я его не тормошу его. Признаю его право быть вот таким – чужим и холодным. Может, он отойдет, мы ведь и раньше не раз ссорились, хотя вот так серьезно – ни разу.

Ухожу, послушно пятясь назад, а потом, разворачиваюсь и быстро шагаю прочь. Снова надеваю наушники, но всю дорогу до дома не могу найти подходящей песни. Настроение настолько паршивое, что ни уроки делать, и есть, не хочется. Рейд снова отменен из-за отсутствия хила, и, выполнив от скуки пару игровых квестов, я выключаю компьютер.

10.Сказки

4 октября, пятница

За завтраком мама в приподнятом настроении. Она одновременно жарит яичницу, варит кофе, наливает мне какао и печатает кому-то сообщения в телефоне.

– Саша сказал, что вы поговорили, – ни с того ни с сего, не то спрашивает, не то сообщает она.

То, что для неё отец всё ещё Саша, раздражает. Ну, хоть не Сашенька, и то ладно. Несмотря ни на что, мама любит того, кто её предал и променял на другую. Взрослые иногда могут вести себя глупо, до смешного. Напридумывают себе любовь, поверят в неё, а потом сами страдают.

– Можно и так сказать, – хмуро отзываюсь я и прикрываю рукой широкий зевок. – Он сообщил, что мой перевод – его затея.

– И я полностью с ним согласна. – Мама нечасто бывает столь категорична. – Нам обоим небезразлично твоё будущее, Ниса.

Сыплю в приготовленный ею какао маршмэллоу и флегматично размешиваю. Ложка звонко стучит по краям кружки с изображением Сильваны13. Моё будущее действительно могло бы быть иным, расти я в полной и счастливой семье. Если бы папа, как раньше, катался со мной на коньках, шутил о нашей схожести и забирал с тренировок в плохую погоду. Маме об этих мыслях не говорю – расставание и без того причинило ей боль. Реши папа вернуться, она бы всё простила, и это злит еще больше. Интересуюсь, подвигая ближе тарелку с яичницей:

– И что, ты правда согласилась бы на мой переезд к Полуяновым?

Маме ведь от этого было бы хуже всех: у Ксенькиной матери оказался бы не только её бывший муж, но и дочь, пусть и не по своей воле. Работа вытащила маму из того кошмара, в который мы обе окунулись после развода. Но ей всё еще плохо. Она не говорит, но об этом не нужно говорить. Я чувствую без слов.