Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 37)
Структурный анализ сказочных нарративов имеет богатейшую традицию[61]. Однако мое небольшое исследование, а точнее – предлагаемая методика, лежит немного в стороне от данного направления фольклористики и нарратологии. И главным отличием, как я это вижу, является то, что объектом анализа я вижу не волшебную сказку и даже не мемораты как таковые, а некие базовые ситуации, имевшие место в реальной жизни и в данном обществе регулярно повторяющиеся. Описание «события» (а точнее, рассказа о нем) посредством выделения базовых синтаксических функций составляющих его элементов также имеет свою историю. Так, почти полвека назад Хеда Ясон писала:
Формальная структура определения во многих аспектах схожа со структурой языка. Сходство это столь близко, что между ними могут быть установлены особые корреляты, при которых анализируемый материал может быть описан в терминологии структурной лингвистики… Нарративные структуры также имеют свой «синтаксис», согласно которому сюжетный состав (который может быть уподоблен словарю языка) формируется в повествование. Базовые черты при этом оказываются всегда, или почти всегда, универсальными (Jason, 1969, p. 416).
«Синтаксический» подход к фольклорному нарративу привел ее позднее к известной схеме: субъект – предикат – объект (Jason, 1977), при помощи которой описываются типические для сказки ситуации, например: чудесный помощник – вручает – волшебное средство. Предлагаемая мною схема действительно на первый взгляд кажется чуть ли не повторением схемы Ясон, однако это не совсем так: во-первых, как я уже говорила, я отталкиваюсь не от сказки, а от жизни; во-вторых – для меня главным оказывается не обобщение (леший – чудесный помощник), а вытеснение (мать – леший). В ходе дальнейшего изложения я надеюсь прояснить свою мыль.
Базой для моего анализа является тема убийства родителями (братьями или сестрами) маленьких детей (как правило – своих, либо – детей от первого брака супруга), причем под убийством я понимаю не обязательно убийства запланированные, но также – гибель детей в результате несчастного случая или недостаточно заботливого и внимательного к ним отношения, а также – оставление детей в заведомо опасном для жизни месте. Такие случаи имели место всегда и, к сожалению, нередки и сейчас (в чем легко можно убедиться в новостных лентах и прочих источниках массовой информации). Причем речь идет не только об избавлении от нежелательных, как правило – незаконных новорожденных, но и о гибели более взрослых детей. Однако в глазах социума отношение к данным явлениям заметно меняется. Так, например, когда я в свое время переводила книгу Клода Фрера «Сообщества зла», в главе о Жиле де Реце меня поразило описание того, что некоторые родители сами приводили к нему детей за определенную плату, зная, что больше никогда их не увидят. Во время процесса они утверждали, что думали, что дети будут служить в замке, но как пишет автор, часто это было не так. Но, что тут важно, отдавая детей на смерть (надо вспомнить, что это был экономически очень тяжелый период, так как страна была разорена после Столетней войны), родители все же осознавали, что совершают зло, но, возможно, и самим себе не могли открыто в этом признаться (часть родителей на суд вообще не явились, Фрер, 2000, с. 68).
Сказка Шарля Перро «Мальчик-с-пальчик», как известно, начинается с рассказа о том, что родители, доведенные до отчаяния нищетой и голодом, были вынуждены отвести своих детей в лес и оставить там. Предположительно, толчком к возникновению сюжета послужил реальный голод, охвативший Францию во второй половине XVII в. и вызванный серией аномально холодных зим, губивших урожай и скот. Отчасти это привело к необычайной активизации волчьих стай, которые нападали не только на одиноких путников, но и приходили по ночам в деревни. Таким образом, зачин повествования – реален, однако в дальнейшем, как известно, благодаря находчивости младшего сына дети якобы не погибают[62].
Мое сознательное детство приходится на 60-е годы, когда из голодных деревень в большие города хлынули потоки дешевой рабочей силы. Часть деревенских девушек устраивались в семьи «домработницами»: в их обязанности входило практически все – и стирка, и приготовление еды, и уборка, и уход за ребенком. Такая «помощница» была и в нашей семье: это была Е., женщина, родившаяся в начале 30-х годов в деревне в Чувашии. Мне было уже лет шесть, и она постоянно пыталась вовлечь меня в работы по дому, к чему я была совершенно не приучена. В качестве примера она обычно ставила саму себя, и, наверное, это была правда: шестилетняя крестьянская девочка действительно уже не воспринимается как ребенок, и ей поручают простые задания, в частности – следить за младшими детьми. В качестве примера того, как необходима при этом осмотрительность и осторожность, она нередко рассказывала мне поучительные истории о том, как она что-то разбила, разлила, потеряла и как ей потом досталось за это от матери. Один из рассказов мне особенно запомнился:
Вот мама ушла в поле, а мне велела качать зыбку с Манечкой. Зыбка к потолку была прикручена. Ну, я ее качала, она смеялась, я все сильней, а тут мне вдруг будто кто шепнул: «Садись туда сама». Я села, мы стали качаться, да все сильнее, зыбка и оторвалась и на пол упала. Я сверху была, Манечку и придавила совсем. Ну, заплакала и к маме побежала. Она мне кричит: «А с Манечкой кто?» Я ответила: «Девчонка соседская»[63]. Она: «Какая девчонка?» Я заплакала и все сказала. Ну уж и пороли меня потом!
Естественно, за пределы семьи эта история не вышла, хотя, как я понимаю, происходила она уже в середине 30-х годов. Никаких ссылок на замещающего демона в рассказе не было.
Другой яркий случай описан в воспоминаниях Б. Ф. Егорова: сестры, которым было велено сидеть с младшим братиком и никуда из дома не отлучаться, вытащили младенца в палисадник и положили на открытое солнце, в результате он умер от перегрева. И тут, конечно, демоны не присутствовали. Но, что интересно, в обоих случаях, кроме горя родителей и возможного наказания детей, а дело также происходило в 30-е годы прошлого века, никаких судебных санкций применено не было. Видимо, дети воспринимались не совсем как полноценные члены общества, и перелом в отношении к ним произошел относительно недавно. Реконструируя по записанным меморатам бытовую практику более ранних веков, мы с легкостью можем увидеть все те же мотивы, в частности – смерть ребенка от перегрева. Но вот выглядеть-то эти описания начинают немного иначе!
Безусловно, за фольклорными сюжетами о гибели или временном исчезновении или удалении детей лежит реальная практика жестокого или небрежного обращения с детьми, приводящая к их гибели, либо – намеренное убийство ребенка. Однако, как я понимаю, факт убийства матерью или иным близким родственником ребенка всегда воспринимается как некая аномалия, грех, дурной поступок. Отсюда возникает стремление вытеснить свершившееся как из индивидуальной памяти субъекта[64], так и из коллективной памяти как микросоциума, так и коллективной памяти в более широком смысле. И тут необходима некая опора, представляющая собой, пользуясь модным теперь словом, «мем» – то есть передающаяся из поколения в поколение традиция, естественно воплощающаяся в нарратив, имеющий характер не только фабулата, но и мемората. Моя задача состоит в том, чтобы описать «синтаксис» этого явления на уровне простейшего предложения. При этом в ходе развития сюжета начинают действовать механизмы замещения, легко группируемые именно по синтаксическим признакам.
Итак: «мать убила своего ребенка»:
Замещение субъекта –
Тип 1 (более распространенный) – ребенка убила (стала причиной гибели) не мать (сестра, отец, мачеха), а демон, воплощающийся в каждом типе культуры в традиционного представителя низшей мифологии, иногда – «специализирующегося» в данной области. Отчасти эти сюжеты соприкасаются с темой наличия в каждой культуре особых демонических персонажей, которыми специально «устрашают» детей:
Пример 1: вернувшись с поля, отец застает жену в состоянии беспамятства, в руках ее лежит задушенный ребенок. Придя в себя, мать рассказывает, что ребенка задушила явившаяся на ее неосторожный псевдо-призыв полудница. Приходом полудницы может объясняться и гибель ребенка, оставленного в жаркий день в поле без надлежащего присмотра. Полудница – демон, являющийся в полдень, то есть в потенциально опасное время, широко распространен в славянском фольклоре (и на территории русскоязычной России) и, как принято считать, несет в себе архаические черты солярного духа, а в плане «реального» – воплощение солнечного удара (Иванов, Топоров, 2000, с. 322). Она наказывает тех, кто работает в поле в полдень, но также – может унести или умертвить оставленного на меже ребенка (либо заменить его собственным). Сравним приведенные Э. В. Померанцевой полевые данные: «Ими же раньше детей пугали. Если там ее не слушают, вот и говорят: Полудница придет! Будто девки такие ходили и детей таскали» (записано в 1971 г. в селе Банщиково Шелопугинского района Читинской области, Померанцева, 1978, с. 149).