Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 39)

Итак, мы можем реконструировать бытовавший на Британских островах миф о том, что детей приносят лебеди или гуси (сравним аналогичные польские и кашубские поверья о том, что детей приносят гуси-лебеди (Виноградова, 1995, с. 174); также балканские изображения лебедей, в частности – известная колесница из Дуплая, 1500 до н. э., на которой изображена богиня Света и Солнца и, что для нас важно, которая запряжена не лошадьми, а лебедями (Bilić, 2016)). Данное предание кажется логичным: дети появляются из иного мира и поэтому естественным оказывается предположение, что принести их должны именно перелетные птицы. И именно они, улетая «в иной мир», могут украсть оставленного без присмотра ребенка.

Число аналогичных примеров может быть бесконечно умножено, поскольку практически каждая народная традиция знает тему демонов-агрессоров, которые обычно похищают или убивают ребенка. Но все примеры в основном касались случаев «преступной небрежности», которая вызвала гибель ребенка. Намеренное убийство ребенка, описываемое как замена субъекта (S – мать или иной старший родственник) демоном без замены самого объекта – нечасто. Все же в качестве предположения можно реконструировать группу таких сюжетов, базовой основой для которых служит следующий механизм: причиной гибели ребенка стала не мать, а «другая» мать, вернее – случившееся произошло не с S, а с ее «дублером»: другой матерью из той же деревни. Однако демоны присутствуют и здесь.

Пример 1: мать забыла ребенка в поле и вспомнила об этом только ночью (пример взят из доклада Л. Виноградовой). Рано утром она вернулась на поле и нашла ребенка накормленным и богато одаренным, предположительно – русалками. Завистливая соседка нарочно оставила своего ребенка на ночь в поле, но наутро нашла его разорванным на части, естественно – ими же.

Пример 2: распространенный сюжет об отсылании падчерицы в заведомо гибельное место, известный в традиции русской по сказке «Морозко» (Аф. 55, вар. 2). В отличие от предыдущего примера, толчком для которого послужила «преступная халатность» первой матери, мачеха в сказке посылает девушку в лес (сватает за Морозко – как иносказание), несомненно, желая ей гибели. В результате погибает родная дочь. Схематически оба нарратива оказываются странным образом сходными.

1. Ребенок (Р) оказывается в лиминальном пространстве, где ему грозит гибель от рук местного демона.

2. Р не погибает, но напротив оказывается одаренным демоном.

3. Мать другого ребенка (Р-2) с корыстными целями помещает своего ребенка в том же месте.

4. Р-2 погибает.

Однако сюжетные схемы двух приведенных нарративов при всем их сходстве синтаксически не тождественны: здесь скорее мы имеем дело с псевдозаменой уже не субъекта, который остается тем же, а предиката, причем заменой – ненамеренной. Мачеха не погубила падчерицу, а невольно способствовала ее одариванию, но попытка повторить тот же сценарий с родной дочерью оказывается для последней губительной ввиду ее дурного характера (на уровне сказочного нарратива). Опять-таки в качестве острожного предположения мы можем реконструировать стоящую за сюжетом ситуацию, при которой истинным объектом агрессии и была родная дочь, которую намеренно послала в лес родная же мать[68], в синтаксической схеме сказки в первой ее части – выраженная нулем. Но, повторяю, это только предположение.

Замещение V. Иными словами, ребенок не был убит (не погиб в результате небрежности и прочее), но отправился в чудесный мир, откуда вернется в новом качестве. Применительно к теме «детства» – это сюжеты об отправленных в лес или иную лиминальную зону детях с первоначальной целью – избавиться от них (сравним «Мальчик-с-пальчик», «Двенадцать месяцев» и прочие, сравним также: «Гуси-лебеди»). Обретя демона-помощника либо победив демона – хозяина мест, ребенок возвращается, наделенный дарами. Расширение объектных рамок выводит нас к собственно «историческим корням» волшебной сказки, поэтому приводить здесь примеры смысла не имеет. Их слишком много, и они всем хорошо известны. Более того, замещение V, как правило, смещает и сам текст в область фабулатов, то есть вместо актуализации и интерпретации локального события анализ приводит к обобщенным и максимально архаизированным повествованиям, для которых характерна система бинарных оппозиций: убит – не убит (в частности: Иванов, Топоров, 1975, с. 55).

Для мемората замещение V не представляется характерным.

Замещение O. Иными словами, мать убила не своего ребенка. В этом случае замещение объекта реализует сюжет: уничтоженное существо (ребенок) было не только не собственным ребенком, но вообще – не человеческим ребенком, а подложенным демонами подменышем. Сюжет распространен очень широко, однако, как правило, его реализация осложняется дополнительной заменой V: мать (отец, близкие родственники) стремится как бы не столько уничтожить вторгшегося в их пространство демона, принявшего вид ребенка, но и хочет вернуть собственное похищенное дитя. Примеров борьбы с подменышами и стоящих за этими нарративами реальных фактов убийства нежелательных (обычно – больных или отсталых) детей известно много, причем уже на уровне меморатов.

Если в описанных нами случаях замены субъекта демоном речь скорее шла о небрежности или плохом обращении, то при замене объекта, как правило, мы уже имеем дело с намеренными убийствами. Как и случаи с гибелью детей в результате плохого обращения, так и намеренные убийства детей были всегда, есть и сейчас и, наверное, будут и далее. Естественно, за рядом патологических исключений (послеродовой психоз) речь идет обычно о детях двух типов: ребенок с врожденным уродством или ребенок, появившийся в результате незаконной связи. Отношение к избавлению от детей обеих указанных групп в разных микросоциумах и в разные эпохи демонстрирует столь необычайную широту подходов и оценок феномена, что можно было бы действительно сказать: общество характеризуется тем, как относится оно к неполноценным и незаконным детям.

Тема эта, наверное, заслуживает отдельного исследования[69], я же ограничу свой анализ все той же Ирландией (отчасти – Скандинавским регионом).

В Ирландии XIX в. убийство рожденного вне брака ребенка считалось преступлением, однако сам факт внебрачных родов был связан с таким позором (в первую очередь – для родителей оступившейся девушки), что от такого ребенка обычно стремились скорее избавиться, а его появление на свет – скрыть. Причем, по данным, приведенным в книге К. Конли, роль исполнителя часто брала на себя не мать, а бабушка нежеланного младенца (Conley, 1999, p. 116–118). По официальным данным, за период с 1866 по 1892 г. было зарегистрировано 1056 случаев намеренного инфантицида, однако, предположительно, на самом деле таких случаев было во много раз больше, поскольку роды часто происходили в семье, повитуха не приглашалась и о самом факте появления подобного ребенка мог никто и не узнать. Кроме того, в эту статистику не входят и «анонимные» дети, чьи тела были найдены у моря или в оврагах.

Здесь необходимо отметить важный для ирландского народного менталитета момент: в общественном сознании (в отличие от юридической нормы) позорным и требующим осуждения был не столько факт избавления от нежеланного младенца, сколько возникающее при этом стремление избежать необходимости его окрестить. Да и, собственно, закон в этом отношении, как это ни странно звучит сейчас, был довольно гибок. Так, К. Конли приводит рассказ о женщине по имени Мэри Фордер, которая убила собственного ребенка, родившегося в браке, но в результате адюльтера (муж ее длительное время отсутствовал). Однако ребенок вначале получил имя и был окрещен, поэтому, несмотря на то что поступок Мэри был квалифицирован как намеренное убийство, она получила очень мягкий приговор: всего шесть месяцев исправительных работ. А вот Элизабет Макнамара, которая жила вдвоем с отцом, родила ребенка в сарае и через несколько минут задушила его, стремясь скрыть от отца свой позор, была наказана гораздо строже: пять лет тюремного заключения.

Множество подобных случаев анализируется в известной книге Энн О’Коннор «Убийство детей и традиция мертвых детей» (O’Connor, 1991). Ее основной вывод: убийство новорожденных осуждалось крестьянским обществом не только как убийство как таковое, но и как невольное дополнительное рекрутирование представителей низшей мифологии, все тех же фейри, которыми, в частности, становились дети, погибшие, так и не получив христианского крещения. Сравним также в славянской традиции – потерчата, из которых «с течением времени вырастают, с одной стороны, кикиморы, с другой – мавки и русалки» (Зеленин, 1995, с. 70). Аналогичным образом, в мифических существ превращаются и некрещеные и занесенные на пустошь незаконные дети в исландских поверьях:

Утбурды[70] – драуги особого вида, которые получаются, когда бесы вселяются в некрещеных детей, вынесенных матерями на пустошь. Утбурды ползают на одном месте и держат в руке тряпку, в которую были запеленуты. Они не отходят далеко от того места, где их выкинули. Они могут заморочить человека только совсем рядом с собой, а их вой часто слышен на пустоши, особенно в бурю или в ненастную погоду (Корабль призраков, 2010, с. 47).