Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 11)

Среда крестьянская знала и знает подобных оберегов значительно больше, и не последнюю роль в этом апотропеическом наборе играли особого рода плачи-причитания, как вызывающие, выманивающие душу умершего, изгоняющие ее из нашего мира. Плачи подобного рода очень архаичны, и обряды оплакивания описаны как у народов, находящихся, по определению К. В. Чистова, «на наиболее низких ступенях культуры – тасманийцев, австралийцев, у племен и народностей Крайнего Севера» (Чистов, 1960, с. 10), так и у древних греков и скандинавов.

Однако мы полагаем, что желание оградить мир живых от возможных нежелательных визитов умершего, который не был препровожден в иной мир надлежащим образом, является не единственной функцией обряда. Как верно отмечено О. А. Седаковой, при правильном соблюдении обряда покойный превращается в покровителя рода или социума, к которому он принадлежал. Таким образом, как можем мы логически развить эту мысль, сохраняется его связь с миром живых, он как бы навеки остается в этом мире, присутствует в нем, но уже – в новом статусе. Постоянное присутствие умершего иногда принимает характер физического присутствия (мавзолеи и подобные им сооружения, метафорически – сохранение и выставление портретов и прочее), но чаще оформляется меморативно, то есть – сохраняется память об умершем. В памяти живущих, зависящей во многом от «объема славы» покойного, он обретает бессмертие. Данный момент также присутствует в погребальной обрядности многих народов и находит выражение в погребальных плачах.

Итак, нам представляется возможным выделить два типа плача. Первый направлен на сохранение покойного в «пространстве жизни», второй – обеспечивает недоступность для него его границ. Отчасти, видимо, в народной обрядности оба типа плача могут переплетаться между собой и на первый взгляд принципиально не разграничиваться, и все же более детальное рассмотрение некоторых составляющих элементов погребальной обрядности в народной культуре (в нашем случае – ирландской) позволяет проследить и вычленить в нем более архаические составляющие. В ряде культур, как правило – более древних, не сохранившихся в чистом виде, но засвидетельствованных в отдельных источниках (литературных или исторических), указанные две разновидности погребальных «текстов» и способов их ритуального исполнения различаются очень сильно и, как это видно из описаний, предполагают два вида исполнителей. Сложность описания прагматики плачей, как нам представляется, состоит в том, что если плач, направленный на создание «комплекса славы», то есть адресованный «миру жизни», обычно в качестве главной текстовой компоненты имеет перечисление прошлых заслуг умершего, плач «отгоняющий» часто адресован самому покойному и содержит в себе призывы вернуться. То есть, как это ни парадоксально, желая оградить живых от возможных возвратов из иного мира, плакальщица, напротив, уговаривает его: «Встань, восстань, вернись». Мы надеемся как-то объяснить этот парадокс, но вначале обратимся к плачам первого типа.

Плач первого типа, как может показаться на первый взгляд, направлен в наш мир и адресован в первую очередь живущим. Оплакивание данного типа состоит в перечислении заслуг покойного, главная цель которого – создание «комплекса славы», обеспечивающего вечное существование в памяти людей. Понятие «вечной славы», которая отчасти может быть названа эквивалентом бессмертия, принадлежит к древнейшему слою индоевропейского поэтического языка. «Мы убеждены, – пишет, например, Э. Бенвенист, – что понятие славы является одним из самых древних и неизменных в индоевропейском мире – ведийское sravas, авестийское sravah – служат ему точными соответствиями и имеют в точности то же значение. Более того, поэтический язык сохраняет в греческом и ведийском одно формульное сочетание – гомеровское kléos áphtiton, ведийское sravas aksitam (неувядающая слава), обозначает высшую награду воина, ту “невянущую славу”, которой индоевропейский герой желает больше всего, за которую он готов отдать свою жизнь» (Бенвенист, 1995, с. 278). Стремление добиться все той же «неувядающей славы» предполагает и К. Уоткинс в желании индоевропейского героя «убить дракона» или совершить какой-либо иной подвиг, который восславит его имя, а следовательно и обессмертит его самого (Watkins, 1995, p. 173–176 et passim). Вспомним, наконец, знаменитые строки из древнеисландских «Речей высокого» (Hávamál-77):

Ek veit einn at aldri deyr / dómr um dauđan hvern — Я знаю одну вещь, которая не погибнет / слава умершего мужа.

Но каким способом можно достичь «бессмертной славы»? Кроме самого факта совершения подвига и героической гибели в данном случае необходимым является еще одно дополнительное условие: наличие Поэта, владеющего Словом (сравним русские слава и слово), который вербализует действие героя, превращая его жизнь в текст, который и останется потомкам. Посмертное славословие в древней Ирландии (как и в Скандинавии, и шире) логически вытекало из прижизненного прославления короля (или героя), причем хвалебная поэма рассматривалась как «дар королю», за который поэт мог требовать ответного дара (смотреть об этом подробнее в классической работе – «Этимология древнеирландского DUAN» К. Уоткинса: Watkins, 1976, посвященной в основном теме развития у кельтов вечной проблемы «выбора Ахилла» – вернуться живым, но лишиться славы, или погибнуть, но обессмертить свое имя). Именно на этой дихотомии, как он полагает, и строится главный каркас взаимоотношений короля и поэта как обмена дарами.

Отмеченная К. Уоткинсом тема «выбора Ахилла» действительно оказывается актуальной и для ирландской традиции. Наиболее яркую ее реализацию мы видим, безусловно, в эпизоде саги «Похищение быка из Куальнге», когда юный герой Кухулин открыто заявляет: «С превеликой охотой остался бы я на земле всего день да ночь, лишь бы молва о моих деяниях пережила меня» (Похищение… 1985, с. 160). Более того, как отмечает П. К. Форд, стремление к вечной славе, получаемой в обмен на жизнь, у ирландского героя оказывается более сильным, и «там, где Ахилл колеблется, Кухулин делает свой выбор сразу» (Ford, 1995, p. 259).

Но каким бы «славным» ни был подвиг героя, каким бы достойным ни было правление короля, оставить об этом память может только поэт, обладающий даром Слова. «Создавать неувядающую славу героя – вот основная задача поэта» (Schmitt, 1967, p. 67) – данное утверждение также легко находит подтверждающие архаические корни бытования в Ирландии поэтического текста примеры, причем традиция эта в достаточно эксплицитной форме продолжается примерно до XVII в., то есть ее завершение совпадает, что вполне логично, с прекращением функционирования бардических школ.

Традиция создания комплекса «посмертной славы» поэтами-профессионалами существовала и у континентальных кельтов (и германцев). Как пишет, например, Лукан в поэме «Фарсалия», перечисляя племена и социальные группировки противников Рима:

Также, барды, и вы, векам сохранившие в гимнах Сильные души мужей, загубленных жадной войною, Распространили теперь, беспечные, множество песен. <…> Народы Северных стран, в ошибке такой, должно быть, блаженны, Ибо несноснейший страх – страх смерти их не тревожит.

В древнеирландской поэтической традиции сформировался особый жанр – marbnath (смертепеснь), представляющий собой перечисление заслуг умершего и, в частности, его щедрости по отношению к поэту. Более того, как полагает В. П. Калыгин, поэма жанра nath уже в значении «хвалебная песнь» могла иметь своими корнями именно «погребальную песнь, основу которой составляло именно упрочение славы» (Калыгин, 1986, с. 24). Известен также класс архаических (по языку и метрике) поэм типа amrae (буквально – чудо, дошло всего три образца), в которых также в основном описывается то, что дает основания запомнить умершего – для мифического короля Ку Рои это щедрость и храбрость, для святого Сенана – его святость и умение вернуть зрение незрячему поэту, для святого Колума Килле – также святость, справедливость, образованность и изощренная аскеза. То есть, как мы видим, поэмы данного класса, направленные на прославление умершего и создание особого типа памяти, были довольно стойкими и не противоречили христианскому мировосприятию.

Аналогичные «плачи» представлены широко и в традиции германской, описывая их, Н. А. Ганина справедливо предлагает видеть в них мужской плач, плач дружинника. Причем далеко не всегда, естественно, данный плач, в котором все же наиболее важной составляющей является собственно текст, исполнялся профессиональным поэтом. Более того, как можем мы предположить, создание профессиональной поэмы, оплакивающей умершего короля или героя, могло иногда происходить уже, так сказать, задним числом, тогда как непосредственное погребение происходило под звуки нестройных речей соратником умершего, нестройных, но имеющих все же своей основной функцией создание посмертной славы. Например, в «Гетике» Иордана содержится, как пишет Н. А. Ганина, «ценное свидетельство о готском обряде плача над умершим. В битве на Каталаунских полях пал везеготский король Теодорид. Его вынесли с поля битвы, “почтенного песнопениями на глазах у врагов. Виднелись толпы готов, которые воздавали почести мертвецу неблагозвучными, нестройными голосами тут же, в шуме битвы. Проливались слезы, но такие, которые приличествуют сильным мужам. Проносили тело короля со всеми знаками отличия”. То, что готы исполняли погребальную песнь прямо “в шуме битвы”, указывает на исключительную важность, неотменимость оплакивания умершего по представлениям древних германцев» (Ганина, 2002, с. 206). Упоминаются и дружинники, оплакивающие погибшего героя и в древнеанглийском «Беовульфе» (причем в тексте маркированно выделен и другой персонаж, также принимающий участие в обряде, – старуха, к образу которой мы собираемся обратиться ниже).