Татьяна Михайлова – Магия кельтов: судьба и смерть (страница 10)

Видимо, не только русская. Аналогичное перечисление частей тела сверху вниз в заговорах апотропеического характера встречается достаточно широко в славянском ареале (Вельмезова, 2004, с. 146; Radenković, 1997, p. 157), в белорусских заговорах, например, «независимо от того, с какой части тела началось перечисление, заканчиваться оно может как нижним отделом, так и верхним» (Завьялова, 2006, с. 171), в то время как в литовских заговорах «человек чаще всего воспринимается как целостный, неделимый объект» (там же, с. 169). Аналогичное перечисление частей тела (сверху вниз) можно встретить и в румынских заговорах «на красоту», которые девушки произносят на заре, обращаясь к восходящему солнцу: они просят его озарить своим светом и сделать красивыми их лоб, глаза, брови, волосы, щеки, губы, шею… и так далее до ступней ног (Golopentia, 2004, 159 ff.).

Отметим также, что во всех приведенных нами примерах (а их могло бы быть гораздо больше) собственно заговорный текст представлен побуждающим к добру (или ко злу) оптативом с непременным перечислением частей тела человека, с разной степенью подробности и детализации, однако сама обобщающая «формула» – с головы до пят – как правило, не представлена эксплицитно. Несколько иначе обстоит дело в островной кельтской традиции.

Прием (если можно назвать это «приемом») перечисления частей тела в тексте заговорного характера широко использовался в так называемых лориках (от латинского lorica – броня, кольчуга), распространенных на Британских островах и в Исландии в период раннего Средневековья (смотреть о них в нашей работе: Михайлова, 2004, подробный анализ и издания текстов смотреть: Herren, 1987). Изначально они возникли как жанр ученой латинской традиции (по мнению М. Херрена, как своего рода реакция на распространение латинских же табличек с проклятиями в эпоху поздней Античности), но затем появилось достаточное количество текстов на национальных языках, которые условно также можно отнести к этому жанру.

Самым ранним текстом, который может быть назван лорикой, считается «Лорика св. Гильды» (VI в.), которая реально была написана неким Лайдкенном, предположительно лет на сто позднее. В поэтическом латинском тексте тщательно перечислены вверяемые Троице части тела, причем порядок следования элементов в данном случае – сверху вниз, но также – снаружи внутрь (так как автор называет не только видимые части тела, но и внутренние органы). Причем, что для нас в данном случае важно, автор в конце как бы в виде «резюме» говорит о необходимости сохранения его тела и чувств, употребив своего рода формулу, по содержанию противоположную направлению перечисления элементов: a plantis usque ad uerticem – от ступней до макушки. В другой латинской лорике, называемой условно «Лейденской лорикой» и датируемой VIII–IX вв.[20], аналогичная резюмирующая формула присутствует в начале текста:

Однако, как мы видим, порядок направления исчисления элементов в нем – прямо противоположный. Теоретически, возвращаясь к началу наших рассуждений, мы могли бы сказать, развивая идею В. Н. Топорова, что текст, рассчитанный на «сохранение» («Лорика Гильды»), и должен предполагать воспроизведение креативной последовательности, снизу вверх, тогда как текст, призванный если не разрушить, то по крайней мере – изменить положение вещей (любовный заговор – «Лейденская лорика»), будучи направленным деструктивно, предполагает направление называемых элементов – сверху вниз. Сказать так мы могли бы, но нам такой вывод кажется несколько натянутым. Аналогичным образом составлены и греческие любовные заговоры, сохранившиеся в так называемых магических папирусах.

В более поздней собственно ирландской традиции наиболее ярким примером лорики считается «Лорика Мугрона» (приписываемая аббату монастыря на острове Иона с 965 до 981 г.). В тексте перечислено семнадцать частей тела, причем, как и в латинских лориках, в конце дается резюмирующая строфа с уже знакомой нам «формулой»: O mullach mo baitse / co ingin mo choise… (Murphy, 1956, p. 34) – От макушки моей головы до ногтей моих ног… Резюмирующая формула в данном случае функционально предстает как своего рода «закрепка», стремящаяся охватить элементы, которые при перечислении, возможно, были упущены.

В более позднем стихотворении, приписываемом Маэль Ису О’Бролхану (умер в 1086), перечисляются восемь частей тела, причем каждая соотносится с одним из смертных грехов, в завершающей же строфе в качестве «резюмирующей формулы» автор пишет: No-m-erbaim duit uile… (Murhpy, 1956, p. 58) – Я себя вручаю тебе целиком…

Итак, как мы видим, «прием» перечисления частей тела в заговорных текстах встречается очень часто и представлен он в самых разных традициях. Но сходство не всегда является тождеством, по крайней мере – тождеством генетическим. Аналогичное перечисление частей тела человека встречается, например, и в экзортивных молитвах, что вполне логично: демоны должны быть изгнаны из всех частей тела одержимого без исключения и поэтому называемый список «по определению» не может быть открытым. Порядок следования называемых элементов, как правило, – сверху вниз, однако во избежание упущения чего-либо в начале и в конце произносится «обобщающая» формула – ab homine isto – из этого человека[21] (сравним сходную литовскую формулу: padèk man ta žmogu pagelbèt (по: Завьялова, 2006, с. 169) – помоги мне этого человека спасти).

Итак, перечисление частей тела человека в заговорных текстах разного типа, представленное в разные эпохи и у разных народов, встречается достаточно регулярно, однако это несомненное сходство, по нашему мнению, не есть тождество. Под тождеством мы имеем в виду прежде всего тождество генетическое, предполагающее теоретическую возможность реконструкции некоего прототекста, включающего в себя перечень составляющих элементов (части тела в самом широком смысле), а также «резюмирующую формулу» – типа «с головы до пят». Скорее здесь можно было бы говорить о заимствовании приема в целом, однако для этого он не кажется нам в достаточной мере конкретизированным, впрочем, последнее – вопрос достаточно спорный.

Тождество здесь предстает скорее как типологическое: стремление описать и охватить человеческое тело целиком неизбежно ведет к конкретизации составляющих его элементов, причем прием этот возникает спонтанно и если и имеет архаические корни, то очень глубокие, составителем каждого конкретного текста уже не ощущающиеся. Лишь внутри традиции локальной, возможно, действительно оказывается включенным механизм шаблона. В противном случае мы сможем увидеть архаический прототекст и в диалоге Красной Шапочки с псевдобабушкой (волком), и в стихотворении Пастернака:

В тот день всю тебя, от гребенок до ног, Как трагик в провинции драму Шекспирову, Носил я с собою и знал назубок, Шатался по городу и репетировал.

Глава 3

О смерти

Вербальный и невербальный компоненты оплакивания в ирландскойпогребальной обрядности

Сколько их, куда их гонят, что так жалобно поют, домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают… Друзьям – чтобы дольше помнился, жене – чтобы скорее забылся!

«Погребальный обряд принадлежит к типу переходных обрядов, в которых ритуально закрепляется перемена статуса человека, осмысленная в пространственных категориях – как выход из одного локуса и вход в другой. “Пространство жизни” и “пространство смерти” – основные представления, которыми оперирует обряд. <…> В случае правильного совершения этого перехода умерший обретает статус душ, родителей, дедов. Если же по каким-то причинам переход не удается: душа не может “выйти” из тела или же ее “не принимают” (земля, небо), то умерший оказывается двудомником, нипритомником, вампиром – “нечистым покойником”. <…> Переход не совершен, и это тягчайшее нарушение законов мифологического универсума» (Седакова, 2004, с. 31–32). Приведенная нами цитата из книги О. А. Седаковой «Погребальная обрядность восточных и южных славян» отражает, наверное, универсальный взгляд на основную функцию погребальной обрядности в целом: создать такие условия, при которых «переход» будет совершен надлежащим образом, и возврат покойного в «пространство жизни» окажется невозможным. Действительно, народная погребальная обрядность знает огромное число примеров того, какими сложными предосторожностями сопровождается погребение на разных его этапах, главная цель которых – не дать умершему вернуться (гроб с телом покойного оберегают от контактов с некоторыми животными, дождем, гроб выносят из дома не через дверь, а через специальный временный пролом в стене, по дороге на кладбище и обратно нельзя оглядываться и так далее). Число подобного рода примеров можно было бы продолжить. Ряд обычаев, как показано было В. Я. Проппом, в трансформированном виде сохранился в волшебной сказке – в основном в теме бросания хтоническому преследователю героев различных предметов (гребня, платка, зеркала и прочих), предстающих трудными преградами на его неправедном пути из «мира смерти» в мир живых (смотреть раздел «Магическое бегство» в: Пропп, 1986). Автор, однако, связь мотива с погребальной обрядностью прослеживает недостаточно эксплицитно; о «бегстве с превращениями» как своего рода психологической универсалии (смотреть: Канетти, 1997, с. 364 и сл.). Часть этих оградительных обычаев сохранилась и в современной городской культуре – например, традиция закрывать зеркала в доме, где лежит покойный, или – закрывать ему глаза и подвязывать челюсть; у румын, напротив, например, принято широко открывать покойному рот, куда присутствующие кладут серебряные монеты. Существующая в наши дни примета – «класть хлеб верхней коркой вниз – к покойнику» – также восходит к ритуальному переворачиванию предметов во время похорон (после выноса тела из дома). Как пишет об этом Н. И. Толстой, «ритуальное переворачивание известно почти во всех славянских традициях» (Толстой, 1990, с. 19), однако, естественно, обычай этот гораздо древнее (сравним также мотив переворачивания мебели и посуды в доме как оберег от «малого народца», известный в волшебной сказке определенного субтипа). Так, переворачивание мебели, отламывание ножек у стульев, разбивание посуды и прочее были известны и в Ирландии, как писала об этом леди Уайльд, «омерзительное поведение, которое демонстрируют ирландские крестьяне во время похорон, находит параллели в варварских обычаях других народов. К счастью, все это сейчас утрачивает популярность, и молодое поколение почти уже на занимается делами подобного рода» (Wilde, 1887, I, p. 228). И отчасти это действительно так.