Татьяна Михаль – Детка! Я сломаю тебя! (страница 8)
В подвал.
А потом на меня обрушилось «это».
О нет, Не музыка.
Музыка должна звучать прекрасно.
А здесь она была не просто громкой.
Она была похожа на физическую атаку!
Глухие, мощные удары бас-гитары били прямо в грудь, вышибая воздух.
Визгливый вокал впивался в барабанные перепонки, а ритм ударных совпадал с бешеным стуком моего сердца.
Думаете, это звук? О, нет. Это, чёрт побери, стена, об которую разбивались все мысли и разумные доводы.
Меня чуть не отбросило назад этой звуковой волной.
Воздух был густым и тяжёлым, пах потом, духами, пивом и сладковатым дымом от сценической машины.
Я закашлялась, глаза заслезились.
Ощущение было такое, будто меня окунули с головой в кипящий, шумный океан, где нет ни верха, ни низа, только хаос.
Карина что-то прокричала мне прямо в ухо, но я не услышала ни слова, только ощущала движение её губ.
Она сияла, её глаза блестели от возбуждения.
Потом она махнула рукой, крикнула:
– Я за коктейлями! – и растворилась в мелькающих телах танцпола.
И я осталась одна, как дура.
Совершенно одна в этом адском котле, зажатая между незнакомыми людьми, оглушённая, ослеплённая мигающими стробоскопами.
Я прижалась спиной к прохладной бетонной стене, пытаясь унять дрожь в коленях.
Это было ошибкой.
Сюда нельзя было приходить.
Я не принадлежала этому миру.
И именно в этот момент, сквозь толпу, сквозь дым и мерцающий свет, я увидела ЕГО.
Он стоял на возвышении у барной стойки, опершись на столешницу, и смотрел прямо на меня.
Данил Белов.
В его руке был стакан с тёмной жидкостью, а в глазах вспыхнула… нет, не насмешка, а холодное, изучающее любопытство.
Он видел мой ужас.
Видел, что я не на своём месте.
И ухмыльнулся.
Словно говорил: «Ну что, детка? Ошиблась дверью?»
И что-то внутри меня, зажатое и затравленное, вдруг выпрямилось.
Нет. Я не сбегу. Не в этот раз.
Я оттолкнулась от стены и сделала шаг вперёд, навстречу оглушительному ритму, навстречу его взгляду.
Шаг в сторону своей судьбы.
И меня сильно толкнули…
Чей-то локоть с силой врезался мне в плечо.
Нелепые, предательские каблуки этих ботфорт подкосились.
Мир опрокинулся, превратившись в мелькание чужих ног и мигающих огней.
Я рухнула.
Больно и некрасиво, распластавшись на липком от пролитых напитков полу, как морская звезда, выброшенная на берег во время шторма.
– А-а-ай! – взвизгнула я, когда чей-то тяжёлый ботинок больно придавил мою руку.
Но мой крик утонул в рокоте гитар.
Боль, острая и унизительная, пронзила запястье.
Стыд залил щёки огнём.
Я пыталась подняться, но меня снова и снова толкали, пинали, отбрасывали назад.
Эти тела, дёргающиеся в такт оглушительному хаосу, казались мне бездушными марионетками.
Какое наслаждение они находят в этом грохоте?
Это не музыка!
Это звуковая пытка, противное визжание, от которого трещит череп!
Ярость, горькая и беспомощная, закипела во мне.
Я возненавидела их всех.
Возненавидела это место, заодно и себя за свою слабость.
И вдруг… толпа расступилась.
Передо мной возникли чёрные ботинки, а потом и ладонь.
Большая, с длинными пальцами, испещрённая мелкими шрамами и татуировками.
Рука, которая могла и сломать, и спасти.
Сердце ушло в пятки.
Медленно, преодолевая стыд и боль, я подняла голову.
Он стоял надо мной.
Данил.
Не смеялся.
Его лицо было серьёзным, а в глазах, таких же серых и неумолимых, как буря, читалось нечто, отдалённо напоминающее… интерес?
Я, затаив дыхание, вложила свою дрожащую ладонь в его.
Сильные пальцы сомкнулись вокруг моей руки, и по телу разлилась волна странного, согревающего спокойствия.