Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 5)

— Отчитаться, — фыркнул я, — о проделанной работе. И звиздюлей получить в обе руки.

Смородин удивленно взглянул на меня.

— А разве Он не вездесущ? Ну, то есть… простите если праздно полюбопытствовал, но я всегда думал, что Он и из кладовки услышит. Тем более, эээ… своих.

Я усмехнулся. Образ мыслей этого человека был ментально заразен.

— И к чему тогда, по-твоему, храмы? Иисус в поле проповедовал.

— У него было всего двенадцать учеников, — пожал плечами тот, — это проще. Где на привал остановились, там и проповедь. А тысячи верующих сорганизовать, это вам не апельсинку почистить.

— Ну, положим, апельсинку я чистить умею, — усмехнулся я. — Но ты вроде образованный человек. Изобретатель, — последнее слово помимо моей воли вышло таким ехидным, что даже лошадь, кажется, передернуло. А со Смородина все скатилось, как с гуся вода.

— И что с того, господин Ангел?

— Должен понимать, что проводная связь — она понадежнее, чем выйти на улицу да заорать, авось услышат…

Смородин покосился на меня с любопытством:

— А там… есть? Проводная связь?

Я загадочно молчал. Если честно, просто было интересно, как быстро этот умнейший человек сопоставит факты. И он не подвел…

— Озеро! То самое. Говорят, водой с него беспамятных отпаивают, тех кто после горячки или ударился неудачно, и они в разум приходят. Но я всегда думал что это так, сказки.

— И откуда такой скепсис?

— От службы, — фыркнул Смородин, — это там, где Макарка турка пас, верующими становятся. А у нас, господин Ангел, кто и веровал истово, от такого быстро вылечиваются. Был такой случай, — заметив, что я внимательно слушаю, ротмистр приосанился, — знаете, небось, купцов первой гильдии, Ануфриевых? И наверняка в курсе, что глава семьи этой весной приказали долго жить…

— То есть, не следовать его примеру.

— И вот как наследство-то делить стали, выяснились презабавные вещи: что три доходных дома в столице, мануфактурная фабрика, два парохода на Волге-матушке и бог знает сколько лавок… на двоих то не делится. Оттого, что сын, и как все думали, главный наследник, находясь, так сказать, в здравом уме и трезвой памяти, всю свою долю отписал тетушке.

— И что в этом удивительного? Может, она ему мать заменила. А может, парень не хотел управлять мануфактурами, а хотел кутить. Или боялся, что все наследство мигом спустит на вино и женщин.

Ротмистр покивал в такт мерному ходу лошади. Помолчал немного. И огорошил меня:

— А то удивительно, господин Ангел, что поступка своего, то ли благородного, то ли дурацкого, парень напрочь не помнил. И вообще, почти неделю жизни ему как корова языком слизнула.

— И, — повернулся я, — к озеру его возили?

— Возили, — задумчиво отозвался ротмистр. — Вот только мать — игуменья дать лекарство наотрез отказалась. Сказала — нельзя насильно заставлять вспомнить того, кто похотел забыть. Ни по-божески это, ни по-людски. И на том насмерть встала, хотя ее чуть ли не Алексеевским централом стращали. Не дам, говорит, и все тут… Сам пришел, сам просил, отказа не встретил. Значит, на то Господня воля. А что там с деньгами, то не ее, матушкино, дело, то дела мирские.

— Так ты считаешь что озеро это не для памяти, а наоборот, — сообразил я.

Некоторое время мы ехали в молчании. А впереди, за полями, за легкой дымкой марева, на низком зеленом холме у изгиба реки и был он — монастырь.

Сначала он казался игрушечным, серо-белым силуэтом, слепленным из сахара и пепла. По мере приближения детали проступали: темные провалы бойниц в стенах, маковки церквей, приземистая колокольня. Дорога вилась меж полей, то поднимаясь, то опускаясь, и монастырь то исчезал за пригорком, то возникал вновь, каждый раз чуть больше, чуть реальнее.

— Почему Ксения погибает в каждой ветке реальности? — вслух спросил я, — все меняется, а это константа. Погибает на полтора месяца раньше, чем ей это определено судьбой. Что за стойкий баг в системе?

— Потому что вы, господин Ангел, вознамерились перевернуть ее судьбу, — неожиданно отозвался Смородин. Глаза его были непривычно серьезны. — А она этого не любит, об этом еще господин Куприн изволили написать.

— Глупость какая! — не поверил я, — По-твоему выходит, судьба это сила не только разумная, но и мстительная?

Смородин поправил шляпу и некоторое время молчал, глядя на приближающиеся стены. Потом заговорил, негромко, словно размышляя вслух:

— А знаете, господин Ангел, я вот что думаю. Судьба — она ведь как хорошо обученная лошадь. Если с ней лаской да умело — она тебя куда угодно довезёт. А если ты норовишь её переупрямить, давай дёргать — она встанет на дыбы. И себе повредит, и седока сбросит. Вы Ксению на полном ходу из седла выхватить хотите — вот судьба и встаёт на дыбы. Только бьёт не вас, а её. Потому что вы, извините, как тот неумелый берейтор, который за узду рвёт, вместо того чтобы коленями править.

— Красивая метафора, — заметил я.

— Так я в кавалерии служил. Лошадей понимаю. И судьбу, выходит, тоже немного.

— И что делать — скажешь? — я шевельнул бровью, почти не рассчитывая на дельный совет. Но он последовал.

— Решите для себя что не спорите с судьбой. Перед иконой поклянитесь, что не скажете Ксении ни слова. Попробуйте.

Я смерил попутчика взглядом, далеким от восхищения. Но он не смутился:

— А зачем стесняться? Если ничего не получится, клятву вашу все равно унесет рекой времени, как и не было ее никогда. А если выйдет, мы будем примерно знать, как с этой лошадью, то есть с судьбой, обращаться. Хлебушком ее или шенкелями.

Я… даже с ответом поначалу не нашелся. Вот ведь, изворотливое создание — дыру дырой заштопает! И как он до сих пор в ротмистрах, почему не фельдмаршал?

— Сословием не вышел, — отозвался Смородин, ничуть не обидевшись.

Солнце било в стены монастыря золотым, почти осязаемым лучом, и от этого древняя кладка казалась не холодной и каменной, а теплой, словно сотворенной из застывшего света.

…Что сейчас с черным озером? Источники на этот счет помалкивали, а слухи и сплетни история сохранила в весьма урезанной форме. Что думают об озере монахини и пускают ли посторонних? И что нужно сделать, чтобы перестать быть совсем уже чужим?

— Господин Ангел, — Смородин снова повернулся ко мне, прервав размышления, — не изволите ли пояснить про ключи немного подробнее? Для, так сказать, созданий приземленных, в высях горних не гостивших.

Я хмыкнул. Это был тот момент когда у самой просто вещи было чертовски сложное объяснение и наука этого времени его дать не могла… в ней не было нужной базы.

— Вам когда-нибудь доводилось поймать нужную мысль уже ночью глубокой, на подушке, под ватным одеялом? — спросил я.

— Ну а как же, — покивал Смородин, — они, заразы эти, примерно тогда и являются. Как, мать их, дамы полусвета… Где раньше шлялись?

— И что вы делали, чтобы не забыть?

— Крутил в голове. Тут главное не начать ее думать, а то точно задремлешь, да к утру все и позабудешь, а просто повторить раз с полста… Еще хорошо помогает, если слово немецкое вставить.

— Это как? — заинтересовался я. Выходит, ротмистр из провинциального города интуитивно наткнулся на один из мнемонических приемов, изобретенных на семьдесят лет позже?

— Послать Ваську в Kneipe на Заречье. Звучит до того нелепо, что запоминается накрепко.

— Годится. Еще стихи подходящие годятся, если слово задом наперед повернуть. Ну и к действию привязать. Доставайте свою табакерку…

Смородин изумленно посмотрел на меня и я с некоторым опозданием сообразил, что в этой версии реальности он мне свой тайный порок не демонстрировал.

— Доставайте, — подтолкнул я, — открывайте, вдыхайте. Смотрите вокруг и старайтесь мысленно как будто фотоснимок сделать.

Выражение его лица надобно было рисовать в красках, масляных, чтобы на века — до чего оно было озадаченным. Смородин покрутил табакерку в руках, словно видел впервые и вообще не знал, что за предмет такой и на кой черт нужен, потом все же открыл, взял щепотку и поднес к носу, все это в с таким видом, будто решал судьбы мира, не иначе. Бричка неожиданно попала на камень колесом, рука подпрыгнула, табакерка вылетела и хрупнула где-то сзади…

— Твою строевую! — вырвалось у ротмистра. Он заворотил голову назад, но в клубах пыли, поднятой колесами, ничего не увидел.

— Отлично, — кивнул я — вот это и запомните.

— Так… пока ж ничего не произошло?

— Не страшно. Главное, что есть, — я чуть не сказал «ярлык», но вовремя осекся, — крючок. За который вы и выдерните тот день, который нужен.

— Ну, если так… так и не жаль, ¬— Смородин пожал плечами и уставился вперед.

Колеса глухо зашуршали по скошенной траве у самой обочины. Сашка свернул с основной дороги на узкую, накатанную телегами колею, ведущую прямо к холму. Воздух стал еще слаще, в нем зазвенели невидимые в траве кузнечики. Лошадь фыркнула, почуяв воду. А я смотрел на приближающиеся ворота, на сень вековых деревьев за стенами, и вся городская суета, лакеи-близнецы и оперативные хитрости Смородина отступали, тая в зное этого летнего дня, как воск. Было только это медленное, покачивающееся движение к тишине, выдержанной веками, к стенам, которые видели куда больше и куда важнее.

Бричка, вздымая легкую пыль, подкатила к воротам — не парадным, а низким боковым, в каменной арке. Здесь нас уже ждала немолодая монахиня в потертой рясе, лицо — сухое, изрезанное морщинами, как печеное яблоко, но глаза спокойные и внимательные. Она молча кивнула, пропуская внутрь.