Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 2)
— Все. До последней секунды. Нам надо в Монастырь. И… это было вчера.
— А нам что делать? — здоровенный бугай был растерян.
— Любезнейший, — пакостно улыбнулся Смородин, — что хотите, то и делайте. Представьте, что вам выпала редчайшая возможность набедокурить от души и не отвечать за это. Все будет списано как не былоё. Есть у вас тайные желания? Морду кому набить. вдовушку красу расцеловать, напиться в брызги и побуянить? Развлекайтесь, это ваш единственный шанс, другого не будет.
Ночной лес не то, что дневной. Здесь не просто темно — совсем другое ощущение. Луна светила, но что там было той луны.
Я, стараясь ступать аккуратно, сразу на всю стопу, отводил ветви ивняка и считал шаги. Это был самый простой способ поймать то самое состояние между сном и явью, когда к нам являются ангелы, подкроватные монстры и благополучно помершие родственники.
Сзади шумно сопел Смородин.
Ходить по лесу он умел, но не в лаковых туфлях и штанах в штрипочку.
— О чем вы так напряженно думаете, Смородин, — спросил я и пояснил, — дыхание уж больно ровное и ни разу не матюкнулись.
— Думаю, что тропа эта аккурат к дороге выходит, а та к мосту. И секрет тут всяко будет, а то и не один. Вот и думается мне, господа жандармы сначала крикнут: «Стой, кто идет», или по-простому, сначала положат с дырой в затылке, а потом свой затылок почешут и подумают: «А, может, не стоило так-то?»
Я невольно рассмеялся. помятуя о секретах, даже не вполголоса, а в одну восьмую.
— Думаю, там ребята простые, политесам не обученные. А вам не все равно?
— Ну, если этот Союз Упертого и Злого Рока ручку повернет, то никакой. А если из окружения хотя бы на пузе выползут, да подумают, что Ксению Андреевну жаль, конечно, но своя то рубашка всяко ближе… Как думаете, господин Ангел, может быть такое? Или вы, как представитель, так сказать, святого воинства небесного, души людские насквозь видите и помыслы зрите?
— Было бы там что зрить, — фыркнул я, — все ваши помыслы на лбу написаны здоровенными буквами, какими вывески малюют.
— Хм… И о чем же Макарка думал?
— Это здоровенный? О том, что ему теперь кранты по-любому. Его Светлость за дочурку может еще и помилует, хотя вряд ли. А вот Маша точно пристрелит.
— А у Марии свет Гавриловны и пистоль имеется?
Ветка свистнула, вырвалась у меня из рук и едва не хлестнула изобретателя поперек лица.
— Вы курите?
— К сожалению, не сподобился. А что, господин Ангел, подымить захотелось? Пока, так сказать, в грешном теле земном обитаете.
— И что делать будем? — ключи надо было цеплять на что-то постоянное и лучше вредных привычек тут ничего не годилось, — давайте-ка, любезный, выкладывайте, какие у вас есть тайные пороки, осуждаемые обществом?
Смородин на секунду задумался, шумно втянув носом воздух. В густом млечном свете лунных просветов его лицо казалось вырезанным из старой слоновой кости.
— Пороки, говорите? — произнес он наконец, и в его голосе послышалась та самая паутинная, едва уловимая усмешка. — Общество, господин Ангел, осуждает прежде всего то, что бросается в глаза. Карточный долг, пьяный дебош, связь с замужнею дамою… Но ведь самые интересные пороки — тихие. Те, что гложут изнутри, не выставляясь напоказ. Я, например, коллекционирую запахи.
Я приостановился, пропуская его вперед, чтобы лучше видеть выражение его лица.
— Запахи?
— Именно. Не парфюмерию, нет. А мимолетные, случайные. Запах мокрой штукатурки в только что отстроенном флигеле. Запах горячего воска от только что погасшей свечи. Запах старого переплета и типографской краски в забытой библиотеке. Запах первой пыльцы, которую приносит ветер с поля, еще до того, как зацветет ива… Я их ловлю и… складываю в копилку памяти. Как скряга — монеты. Иногда, в особенно скверные дни, открываю эту копилку и перебираю содержимое. Это успокаивает. И это, наверное, самый мой большой грех — я прячусь от настоящего в склянках с прошлым. И при этом я шарлатан, который наживается на чужих надеждах. И общество, будь оно в курсе, осудило бы меня не за коллекцию запахов, а за пачку ассигнаций в сейфе. Так что выбирайте, что для вас как порок весомее.
Он говорил это без обычной своей напускной бравады, даже с оттенком усталости. И в его словах была странная, зыбкая правда.
— Запах миндаля был в вашей коллекции? — спросил я после паузы.
Смородин резко дернул плечом, будто отгоняя осу.
— Был. И я его оттуда вычеркнул. Сегодня. Навсегда.
Мы шли дальше, и тропа, как он и предсказывал, начала плавно поворачивать, выходя из чащи на более открытое пространство. Впереди, сквозь стволы, уже угадывалась черная лента дороги и нечто высокое и темное — вероятно, тот самый мост.
— А у вас, господин Ангел? — вдруг спросил он, будто отбрасывая только что нахлынувшую мрачность. — Кроме праведного гнева на самого себя и тяги к монографиям о фресках? Что вас держит в этом мире? Или в том? Я вот все пытаюсь сообразить — вы кто? Дух? Призрак? Ангел, как вас величают? Или просто очень странный барин с провалами в памяти?
Я не ответил сразу, потому что ответа не было. Были только обрывки, как клочья тумана: холодная вода Мнемозины на губах, розовое платье в витрине, которое я видел Машиными глазами, и этот всепроникающий, звенящий звон в ушах — звук пустоты, звук забвения.
— Я — ошибка, — сказал я наконец, — Сбой в системе. Лишний пазл, втиснутый не в ту картину. Меня здесь не должно быть. И моя память… она не зачищена. Она чужая. Мне подсунули чужой чемодан, а свой потеряли.
Мы вышли на дорогу. Грунтовка, накатанная телегами, бледно серебрилась в лунном свете. Метрах в ста темнел деревянный мост через неширокую, но глубокую речушку. За ним дорога исчезала в очередной стене леса.
— Ну, что ж, — Смородин вытер ладонью лоб. — Мост. Классическое место для засады. С одной стороны — река, с другой — лес, спереди и сзади — дорога. Красота.
— Вы забыли про сверху, — мрачно пошутил я, глядя на сваи и мощные балки настила. — Там тоже можно устроиться.
— Благодарю, дополнил, — он вздохнул. — Идем?
— Стой.
Я прислушался. Лес ночной жил своей жизнью: скрип ветвей, шелест листьев, далекий вой… Но было что-то еще. Не звук. Скорее, отсутствие звука. Птицы смолкли на опушке за мостом. Резко и одновременно.
— Они там, — прошептал Смородин, все следы усталости слетели с его лица, сменившись холодной, хищной концентрацией. — Ждут. Как думаете, много?
— Достаточно, — я медленно провел рукой по поясу, машинально ища то, чего при мне не было и не могло быть — кобуру. Пустота. — Смородин… запах горячего воска. Он какой?
Мошенник на мгновение опешил, потом понял.
— Терпкий. Сладковатый. С оттенком… гари фитиля. И теплый. Будто прикасаешься к чему-то живому, что только что умерло.
Я закрыл глаза, вдыхая ночной воздух. Пахло сыростью, хвоей, прелой листвой. Пахло ожиданием и страхом. Я пытался выцепить из этого коктейля ноту воска. Ничего. Только холод и пустота.
— Не работает, — пробормотал я. — Нет ключа. Идиотское лицо есть, а стишка нет.
— Тогда, может, мой? — Смородин сунул руку в карман сюртука и вытащил плоскую серебряную табакерку. Ловким движением щелкнул крышкой. — Не курю, но нюхаю. В моменты сильного волнения. Общество, кстати, не осуждает. Считается благородной привычкой. Запах крепкий, резкий, бьет в нос… и прочищает мозги. Изволите, господин Ангел?
Он протянул мне табакерку. Я взял щепотку темного табака, растер ее между пальцами и поднес к носу. Едкий, пряный аромат ворвался в ноздри, ударил в голову. Мир на секунду поплыл, и…
…и я увидел не мост, не лес. Увидел высокий кабинет с темными дубовыми панелями. На столе — канделябр, свечи горят ровным, не мигающим пламенем. Я сижу на неудобном стуле, такие называли венскими, и передо мной — раскрытое досье. Фотография. Молодая женщина с печальными глазами. Ксения Трубецкая. А через стол от меня — он, Смородин, но другой. В мундире жандармского ротмистра, строгий, собранный, без тени шарлатанской легкости.
Глава 2
Петля
— Вы уверены, Григорий Иванович? — услышал я чей-то голос, сухой, официальный. — Источник надежный?
— Абсолютно, — Смородин не ерничал, он был спокоен и хладнокровен как гадюка. — Она связана с кружком, который печатает и распространяет прокламации. В имении у нее бывают самые отъявленные смутьяны. Нужно брать. И быстро.
— Хорошо, — говорит тот же голос и в отражении полированного стола на миг мелькают ухоженные, пышные бакенбарды. — Подготовьте план. Но… осторожно. Без лишнего шума.
— Слушаюсь.
Видение рассеялось так же резко, как и появилось. Я стоял на дороге, держа в пальцах крупинки табака. Смородин смотрел на меня с нескрываемым любопытством.
— Ну что? Сработал мой «ключ»? Что вспомнили?
Я медленно вытер пальцы о полу своего сюртука.
— Вспомнил, что вы жандармский провокатор, ротмистр Смородин. И что на Ксению Трубецкую донесли именно вы. А что план ареста составляли мы с вами. Вместе.
Тишина повисла между нами густая, тяжелая, как смола. На лице Смородина не дрогнул ни один мускул, только глаза сузились, превратившись в две темные, блестящие щелочки.
— О, — произнес он наконец, тихо и почти с восхищением. — Вот это поворот. Значит, не просто барин с провалами в памяти. Коллега. А уж кто из нас больший ублюдок — вопрос философский. Я ее подвел, а вы… вы активно помогали. Хотя, судя по вашим последующим метаниям, потом пожалели. Значит, совесть все-таки заела. Интересно.