Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 1)

Кто вы, профессор Верещагин 2

Глава 1

Бесконечная ночь продолжается

Тихо свистнула ночная птица. Какая — я не знал и угадывать не пытался, понял только, что не человек. Прождал пять секунд — никто не ответил, значит и впрямь птаха безобидная, а не казак и не жандарм со свистком.

Девушка продолжала плести косу. Мир тихонько звенел, пытаясь сказать мне что-то важное, но я, хоть убивайте, не мог понять его языка.

…Зная собственную голову — это что-то простое. Сложных комбинаций и многоходовок я не люблю, надежность у них низкая. Казалось бы, знаешь человека как свои пять пальцев и можешь точно сказать, как он себя поведет — а он как выкинет что-то совершенно невозможное, и ты стоишь и обтекаешь, пытаясь сообразить, что вот это было…

Связь сознания и подсознания происходит через тело, другого пути нет… ну, если отбросить небесные знаки и прямые откровения Господа. Значит — самые простые вещи. Что человек обязательно сделает в лесу? Разожжет костер? Закурит? Нет и нет, дым или запах может привлечь жандармов. Сделает глоток воды? А если не хочется?

— Смородин, чего тебе хочется больше всего на свете?

Мошенник взглянул на меня с сомнением.

— Эээ… Не понимаю вашего вопроса, уважаемый. Но гипотетически — три столпа благополучия были бы славным приобретением: деньги, слава, титул.

— Нет, прямо сейчас, — поправился я.

— Домой, — откровенно сказал он, — ванну теплую, глоток крепленого, кусочек брынзы. И никогда вас не встречать, уважаемый. Если вертеть ручку до упора, то так бы и сделать. И двери не открывать.

— Откровенно, — признал я.

— А чего стесняться? — пожал плечами Смородин и с размаху прибил здорового комара на щеке, — все одно, этот разговор вы никогда не вспомните, его просто не станет.

— Хм… А ты уверен, что говоришь мне это в первый и последний раз?

— А какая разница? — не понял тот.

— Принципиальная, — я решил быть откровенным. Открытия, конечно, жаль, но у этого ушлепка на удивление светлая голова, а два не самых тупых мозга лучше, чем один. — Если мы мотаем друг другу нервы каждый раз, то это контрольная точка, развилка. После которого должен раскинуться веер вероятностей.

— А! — Смородин сверкнул в полутьме глазами, — и как же это понять?

— У тебя нет чувства дежа-вю? Ощущения, что это уже было?

— Признаться… нет. Хотя вот с минуту назад что то эдакое мелькнуло. Когда барышня взялась косу плести. Подумал что пальчики уж как то больно неловкие, а ведь горничная. Должны бы птичками-синичками летать. Дело-то насквозь привычное.

— Так ведь французская коса, — шмыгнула носом девушка, — она сложная. Зато волос с ней как втрое больше кажется…

— И зачем это в лесу? — удивился уже я, — вроде наоборот надо, меньше и плотнее.

Мария остановилась, словно ее оглушили с размаху. Глаза распахнулись и уставились на меня, потом взгляд перетек на Смородина, не задержался и снова вернулся ко мне.

— Эта женщина в окне в платье розового цвета понимает, что в разлуке невозможно жить без слез, — тихонько, неуверенно заговорила она, вслушиваясь в каждое слово, — потому что перед ней две дороги, та и эта. Та прекрасна, но напрасна. Эта, видимо, всерьез,

Ледяной душ был бы кстати! Я сам чуть не покачнулся. Это были стихи, обычные неплохие стихи, лирическая, так сказать, поэзия… Барышни во все времена заучивали их пачками, а это вдобавок особо и учить не надо, само на память ложилось. Простое, рифмы строгие. Я его никогда не учил, а знал… Вот только Машеньке знать его было совершенно неоткуда. Никак не могла горничная Ксении ознакомиться со сборником Окуджавы.

— Прекрасна, но напрасна, — Смородин с интересом естествоиспытателя оглядел развилку, от которой и впрямь расходились две тропинки, совершенно, на первый взгляд, одинаковые. — Какая из них красивее, как думаете, господин Ангел?

— Думаю, красота тут совершенно не при чем, — буркнул я, — стихи — это ключ. Который должен открыть ту самую пыльную кладовку памяти, где хранятся воспоминания о днях, которых не было никогда.

Я подошел к развилке. Две тропы темными провалами уходили в лес. Подсознание, зараза такая, молчало, как партизан на допросе. Нашло, когда проявлять героизм. — Возможно, выбор и не в тропе вовсе, а в том, что мы делаем до него. Или после.

— Ничего нигде не аукается?

Смородин схватился за голову.

— Темнота… и звон. Как у вас. Тихий такой, высокий звон. И… запах миндаля. Я его ненавижу.

— А у меня… платье розовое, — прошептала Мария. — Я его видела. В витрине модистки. Очень хотела… но не купила. И грусть. Такая… щемящая.

У меня же был только звон. Гулкая, пустая тишина мира, пытающегося что-то сказать. Мое подсознание было чистым листом. Или его зачистили тщательнее всех, потому что я был здесь чужаком и сама ткань мира отторгала меня?

— Хорошо, — я глубоко вдохнул. — Значит, ключ сработал, но не до конца. Я должен был это предвидеть, я всегда страхуюсь. Значит, есть следующий. Машенька, у тебя как?

Она закрыла глаза, сосредоточившись. Минуту длилась тишина, нарушаемая только писком комаров.

— Не идет… — чуть не плача, выдохнула она.

— А ты, Смородин? Деньги, слава, титул… а миндаль? Может, это не запах, а вкус? Цианистый калий пахнет миндалем.

Мошенник побледнел и сноровисто перекрестился:

— Вот черт… Будто бы… будто бы глоток вина. Крепленого. И привкус этот самый, миндальный. И… темнота.

Значит, в одной из версий он умирал? От яда? Отравили его? Но кто ему в глухом лесу мог поднести вино в бокале?

Я оглядел свиту княжны: нормальные мужики, на вид вполне вменяемые.

— Барин, — здоровенный дядька, брода лопатой, серая, застиранная косоворотка, неловко переступил нога на ногу, — вы, батюшка, сказали… в тот раз… ежели увижу что вы топчетесь и выражение лица как у адиота… так вроде, так напомнить вам…

— Что напомнить? — встрепенулся я.

— Стишок, детский вроде…

Правой кашу я мешала,

Правой дверцу открывала,

Правой мячик я кидала,

И кататься начинала.

Значит, это — правая.

А вторая — левая.

Смородин уставился на мужика, как на чудо рогатое.

— Когда это он тебе говорил такое?

— Не помню, господин Григорий Иваныч, — легко отмотался мужик, — как есть не помню. Но вот адиотское лицо увидел и враз стишки припомнились. Смешные стишки-то. Для детишек, а даже я запомнил, котора правая, а котора левая. А всю жизню мою путаюсь.

Я покачал головой, дивясь такой аномалии.

— Ты, небось, крепко веруешь, а?

— А как же иначе, батюшка барин. Ить я ж с турком воевал. Хто под смертию ходил, усе крепко верующие, других тама и не баваит.

…Выходит, вот как оно работает. Крепка должна быть связь души и тела. Поэтому солдат на пять баллов отыграл, у Маши со Смородиным сбойнуло, но что-то выскочило. А я пролетел, как фанера над Парижем. Когда в последний раз в храме-то был? Когда в Толге фрески фотографировал для монографии, и меньше всего я тогда о душе думал. Хоть перекрестился, когда входил? Нет, не помню.

А Бог то не Яшка, все видит и всем раздает, кому в обе руки, а кому по шее немытой.

— Значит, правая… Ну, что ж, Ксения Андревна. Прощайте пока. Может и свидимся еще.

Не сговариваясь, мы одновременно глянули в ту сторону, где на рогожке лежала княжна Трубецкая. Это мраморное лицо я видел впервые вот так близко, не в черном зеркале, не в снах, не на выцветшем фото — а так чтобы можно было разглядеть каждую черточку. Длиннющие, острые но белесые ресницы, правильной дугой выгнутые брови, тонкие ноздри в которых сейчас не было дыхание, но я отчего то помнил, как они подрагивают, словно пытаются уловить неуловимое. Запах, которого нет.

— Ничем не пахнет, — словно наяву услышал я, — это просто вода. Чистая вода, княжна. Пейте. Не больше двух глотков.

— А что будет, если выпить больше? Вы все знаете, раз Ангел, так скажите мне? Чтобы я не поддалась искушению узнать истину путем физических опытов, — голос ее был лукав, но сквозь улыбку проступало упрямство.

— Не стоит, Ксения Андреевна, — мой собственный голос показался мне чужим, — воды Мнемозины чисты, но отнюдь не безобидны. Безо всякого вреда для себя из нее могут пить лишь души избранных, иначе, посвященных в мистерии. После своей земной кончины они могут испить из этой реки вместо Леты. Это дает им бессмертие и сохранение памяти в загробном мире. Они помнят, кто они, и тем самым обретают силу.

… Я помотал головой и повернулся к Смородину, тот смотрел в бок и терпеливо ждал. Мошенник обладал просто адским чувством момента.

— Когда ты снова впадешь в пафос, а я начну над тобой издеваться, дай мне в морду, — сказал я, — по простому. Кулаком. Господи Святый, какой же я ублюдок.

— Вы что-то вспомнили, господин Ангел? — индифферентно спросил мошенник.