Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 17)

А Мария… спала. Крепко, привалившись щекой к листвяной доске, отсвет фонаря ложился неровно и делал ее лицо старше. Такой она станет лет в тридцать пять — зрелая, ошеломляюще красивая женщина, сильная своей верностью тем, кого однажды сочла своими. Во время волнений первой революции она спрячет семью князя и храбро выйдет под пули пьяных солдат. На ее могилу я, сентиментальный кретин, как-то принес белую сирень.

— В этих подземельях случается странное, — заговорил я, на ходу подбирая слова. Врать княжне я не видел смысла, но правда выглядела столь замысловатой, что не вдруг расскажешь. — Мы с другом как-то проплутали целые сутки а, вернувшись домой, обнаружили, что этих суток словно бы и не было. Мы вернулись в «накануне»…

— Механический дзен, — встрепенулась княжна, — но Смородин клялся, что посторонние люди не пострадают от испытаний, они даже ничего не заметят, лишний день исчезнет из памяти как не было. Как вам удалось его запомнить?

…Замысловатая дура с манометрами и барометрами была тут совершенно не при делах, в ЭТОМ я по-прежнему был уверен на сто процентов. Но, благодаря ей, разговор свернул с опасной дорожки, и я вздохнул с облегчением:

— Ключи, ваша светлость.

Следующие пол часа прошли полезно и познавательно. Я, как мог подробно, посвящал княжну в тонкости мнемоники — она впитывала новую информацию как губка.

— Вы поэтому смогли сохранить в памяти все варианты отмененного прошлого? — пухлые губы, нижняя чуть больше, сложились в мимолетную, но заразительную улыбку, и я поймал себя на том, что улыбаюсь в ответ как дурак, — а меня убивали каждый раз в одно и то же время и в одном месте?

— Какое изощренное коварство, Ксения Андреевна, — я восхищенно цокнул языком, — это и есть знаменитое искусство салонной беседы? Я и не заметил, как выболтал то, о чем следовало молчать.

— Именно оно, — подтвердила девушка, — но не уходите от темы.

— Я не знаю. Я не присутствовал ни при одной из ваших смертей. Я просто каждый раз видел тело, — признался я. А что? Спалился так спалился.

Ее лицо не дрогнуло. Продолжая улыбаться все так же спокойно и отстраненно, она спросила:

— Зачем вы каждый раз рисковали своей жизнью, господин Ангел? Ведь не ради прекрасных глаз, моих или Машиных… Вам приказал папА? Или вы тут ради своего интереса? Но что это за интерес: деньги, связи, чертежи механизма? Я должна это знать, прежде чем пойду за вами и поведу своих людей.

— Вы УЖЕ идете за мной, Ксения…

— С завязанными глазами, — с досадой сказала она.

Я помолчал. В словах княжны была правда, и эта правда требовала ответа. Не отделываться больше мнемоникой, не уводить разговор в сторону, просто сказать как есть.

— Хорошо, — выдохнул я. — Без уловок. Но тогда, ваша светлость, вы должны сразу принять одну вещь: то, что я сейчас скажу, не имеет смысла. С точки зрения разума, житейской логики — это чистое безумие.

Ксения Андреевна смотрела на меня с терпеливым, почти хирургическим спокойствием.

— Не ради денег, не ради чертежей и уж точно не ради приказов его светлости. Я даже не представлен князю, он не знает о моем существовании. И ваши глаза, княжна, действительно прекрасны и способны свернуть мозги любой особи в брюках… я даже врать не буду, что, раз увидев их, остался в разуме, но нет — не ради них. Не только ради них, если быть точным.

— Тогда ради чего? — голос у неё сел на полтона. Не от страха — от напряжения.

— Я когда-то, — медленно заговорил я, — увидел вас. Не в этом подземелье, не сегодня. Первый раз — на могиле. Мои цветы, ваше имя на кресте, и вы живая, живая, стоите за моей спиной и спрашиваете: «Вы кого-то потеряли?» А потом вы являлись ко мне бесчисленное количество раз во сне, и пару раз — в черном зеркале.

Она моргнула. Впервые за весь разговор.

— Вы… бредите?

— Возможно. Но вы спросили — зачем я каждый раз лезу в эту мясорубку. Затем, что в шести вариантах из десяти вас убивают. В трёх — вы успеваете выстрелить в меня, увидев в сторожке, как поднимается пол и оттуда лезет чудище непонятное… И только в одном, — я позволил себе кривую усмешку под чулком, — в одном вы сидите здесь, задаёте вопросы и злитесь на мои увёртки.

— А где гарантия, что сейчас — тот самый один?

— Гарантий нет. Но я, ваша светлость, ставлю на вас. И пока не проиграл.

Повисла тишина. Мартын кашлянул у двери — деликатно, как умеют только старые солдаты. Маша во сне вздохнула и перевернулась на другой бок.

Ксения Андреевна опустила глаза — впервые за весь наш странный диалог.

— Вы ненормальный, господин Ангел.

— Это мне уже говорили. Несколько версий меня назад.

Она подняла взгляд — и в нём не было ни страха, ни отвращения. Только усталое, почти нежное любопытство.

— Ладно, — сказала княжна. — Снимите чулок. Хочу видеть лицо того, кто упрямо ставит на меня, когда все ставки уже проиграны.

В сторожке воняло кровью, махоркой и сырой глиной. Можаева уложили на лавку, под голову сунули скатку шинели. Фельдшер возился с раной, бормотал себе под нос не то молитвы, не то ругательства. Пуля зацепила ребро, прошла навылет, крови было много, но фельдшер буркнул довольно уверенно: «жить будет, ежели богу не надоел».

Борисов стоял у окна, заложив руки за спину. За его спиной Степанчук тихо командовал обыском. Унтера шарили по углам, стучали по стенам, переворачивали лавки. Ничего. Только в углу валялось чучело в женском платье, простреленное, но без единого пятнышка крови на платье.

— Чисто, вашбродь, — доложил Степанчук, вытирая пот со лба. — Ни бумажки, ни оружия. Одна эта кукла.

Борисов кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на Можаева. Тот лежал с закрытыми глазами, но был в сознании — веки подрагивали, пальцы руки, свисавшей с лавки, чуть шевелились. Слышал все, собачий сын.

— Господин хороший, — Борисов подошёл к лавке, сел на табурет, поставил локти на колени. — Вы человек неглупый. Я это вижу. И я не собираюсь угрожать пытками или обещать вам золотые горы. Вам не повезло, рана у вас плохая. Но если отсюда быстро попадете в больницу, вам сделают перевязку и дадут лауданум, будете жить и, возможно, даже, здравствовать. Съездите в ссылку, куда-нибудь в Тифлис, для поправки здоровья. Через три года вернетесь и продолжите портить мне кровь. Как по мне — отличная перспектива… Но ведь может и по-другому выйти. Я сейчас… просто забуду о том что, вы ранены. Мало ли: бессонная ночь, там, похмелье. Ну или просто я такой кровавый сатрап, душитель прав и свобод, для кого живые люди — мясо. Бросят вас на телегу, до города растрясут, потом ночь в каталажке под шарами… Там ори не ори, никто за доктором не побежит. Глядишь, к утру преставитесь. А через три дня и закопают.

— Чего нужно? — проскрипел Можаев. Рана ныла и дергала, дышать было трудно, и перспектива безымянной могилки через три дня казалась куда вернее, чем солнечный Тифлис.

— Мне нужен ответ на один вопрос: где барышня Трубецкая?

Можаев молчал. Долго. Потом открыл глаза, посмотрел на Борисова с ленцой, почти с брезгливостью.

— Дайте подумать… Гуляет в садике под луной с томиком стихов Беранже.

— Шутите? — Борисов усмехнулся. — Это хорошо. Говорят, кто шутит, тот выживет. Вы хотите жить, господин Можаев, или вам всё равно?

— Да как сказать… Простудиться на ваших похоронах было бы довольно заманчиво, господин штаб-ротмистр.

— Я могу обеспечить вам эту возможность, — Борисов остался невозмутим и самую малость ехиден, — И знаете что? От вас не потребуется вообще ничего. Даже потери чести, достоинства, предательства товарищей по борьбе… Ничего.

— Неужели?

— Сейчас мои люди выйдут покурить и оправиться. А вы… скажем, рана воспалилась, и вы начали бредить. А в бреду, как известно, мало ли что можно ляпнуть. За такие вещи суда нет, даже Страшного.

Можаев молча и хмуро отвернулся к стене.

Борисов посидел ещё минуту, потом встал и вышел в сени. Степанчук последовал за ним.

— Что думаешь? — негромко спросил штаб-ротмистр.

— Думаю, вашбродь, этот молчать будет как колода дубовая, хоть на куски его режь. Видал таких… — ответил Степанчук, кивнув в сторону избы.

— А про обыск? — унтер вскинулся, собираясь то ли возмутиться, то ли побожиться, но Борисов не позволил себя перебить, — Скажи, только честно — вот ты веришь, что девица Трубецкая могла обернуться птичкой и упорхнуть в окно? И крест на том поцелуешь? Может, вы все же что-то упустили?

Степанчук помялся.

— Может, и упустили. У них, у этих… своя манера.

— Возвращайся, — сказал Борисов. — Обыскать ещё раз. Медленно. Каждый дюйм. Пол, стены, печь. И под полом — тоже.

— Под полом? — Степанчук с сомнением глянул на доски. — Там, вашбродь, крысы одни.

— А ты что, крыс боишься? Постарайся, унтер, выкрутишь что — лично на именины кота подарю. — Степанчук ошалело глянул на него, а штаб-ротмистр договорил, — и содержание на него положу, рубль в месяц, пока живой будет. Годится тебе такая негоция? Больше крыс не боишься?

Заезжий орел не шутил, вот ни одного разочку!

— Павлушка, бери Аксакова и геть ко мне, — обрадованно рявкнул Степанчук. — Не извольте беспокоиться, вашбродь, щаз мы это гнездо смутьянов по бревнышку раскатаем, и из землицы выкопаем хоть ложками.

Обыск начали заново, методично, с фонарями, простукивая каждую половицу. Можаев наблюдал из-под полуприкрытых век, и на лице его играла лёгкая, высокомерная усмешка.