Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 18)

Прошло с четверть часа. Унтера уже начали сопеть — им то никто кота подарить не обещался, когда в углу, у самой печи глазастый Павлушка заметил, что одна из половиц, аккурат крайняя, лежит неровно, словно бы бочком.

Подковырнули — оказалась не прибита, а только приставлена, и свежая сырая глина темнела на сгибе.

— Свечу, — скомандовал штаб-ротмистр.

Узкий, обшитый досками ход, судя по запаху, уходил куда-то в сторону реки.

Жандарм выпрямился и посмотрел на Можаева. Тот побледнел, это было заметно даже в хилом, неярком свете, лицо стало напряжённым, но не испуганным — скорее злым.

— Не знаю, куда он ведёт, — сказал он сквозь зубы. — И не знаю, кто туда пошёл. Я был на прорыве. А это… — он кивнул в сторону лаза, — это не моё.

— А чьё? — спросил Борисов.

— Тех, кому вы не страшны. Ищите. Догоняйте. Только учтите — там, внизу, вас могут ждать. И не с пустыми руками.

Борисов повернулся к Степанчуку. Тот ждал, хмурый.

— Не лезем, — после некоторого колебания решил Борисов и унтер едва слышно выдохнул, — Не дураки. Выход найдём снаружи. Обойти овраг, проверить все кусты, все ямы. И тихо, без шума. Если они там — мы их возьмём, когда вылезут.

— А если выход в другом месте? — все же спросил Степанчук. — Уйдут ведь.

— Значит, уйдут. Но рисковать людьми в этой норе… — Борисов посмотрел в чёрную дыру, — нет. Там один человек с револьвером — и мы все покойники.

Он накрыл половицу ногой, придавил.

— Павлушу ко мне. И скажи, чтобы готовил людей. Идём в овраг.

Степанчук козырнул и вышел. Борисов ещё раз глянул на Можаева. Тот смотрел в потолок, и губы его шевелились — то ли, то ли ругался, то ли святых поминал по малому канону.

— Вы, господин хороший, будете ждать здесь. И молитесь, чтобы ваши друзья не вздумали вернуться.

Можаев не ответил.

Борисов вышел в ночь.

Глава 11

Механизм Творца

Интересно, который час? Вспомнился изумительно точный брегет Смородина… где сейчас ротмистр? Удалось ли ему вырваться или он лег под пулями жандармов, по иронии судьбы, своих же коллег? Работа под прикрытием — Эверест сыскного дела и опаснее всего она как раз дружеским огнем.

Девушки крепко спали, серебряные волосы сплелись с черными, руки княжны и служанки обнимали, согревали и поддерживали друг друга… Мартын, как и всякий хороший солдат умел спать стоя.

Я бодрствовал один, хотя устал неимоверно, но, проклятое свойство организма — пока задача не выполнена, отключится он мне не даст. А выполню я ее лишь тогда, когда Ксения уснет под балдахином в своей усадьбе. А доставить ее туда так, чтобы ни одна псина не тяфкнула — задача со звездочкой, и пока я не видел решения.

Перед глазами встал план, начерченный гусиным пером на листе старой, плотной бумаги — ее делали из крапивы путем, который мне казался длинным упражнением воли или особо издевательской медитацией: жгли крапиву в известковом растворе, вываривали стебли до тех пор, пока зеленая плоть не слезала с волокон, как кожа с ужа. Потом эти серые, склизкие нити отбивали тяжелыми деревянными молотами — по двенадцать часов, пока руки не немели, а волокна не становились мягче кошачьей шерсти. Масса гнила в дубовых чанах с ключевой водой, затем ее черпали сетчатым ковшом, давая стечь горечи, и разравнивали на мокром войлоке. Пресс — два валуна и гиря в полторы тонны — выдавливал влагу, а оставшееся сушили на веревках, как белье. Готовая бумага была шершавой, с вкраплениями темных частиц — недоразмолотых семян. На ощупь — как хорошо выделанная кожа, но хрупкая: согнешь не туда — треснет по старой складке.

Чернила же — отдельная песнь. Не та жидкая дрянь, что плещется в дорогущих «Паркерах» с золотыми перьями и платиновыми наконечниками. Гусиное перо макали в состав из дубовых орешков (галлов), которые собирали с нижних ветвей, пока они не почернели от въевшейся дождевой меди. Орешки толкли в ступке с железным купоросом и камедью вишневого дерева. Месяц настаивали на кислом вине, процеживали через льняную тряпку. На выходе получались чернила цвета запекшейся крови, которые выцветали до коричневого, но никогда не исчезали совсем. Если провести пальцем — не смажется, только въестся в кожу на неделю. Я знал, потому что один раз сделал небольшой флакончик точно по рецепту. Извозился, конечно, и долго потом ходил с княжеской печатью на руке, пока не сошла кожа и не наросла новая.

Но план врал. И врал нагло.

Княжеская усадьба на том чертеже была крепостью в квадрате: стены из карельского валуна в три человеческих роста, угловые башни с бойницами, ров, который в старину заполняли из речки, и подъемный мост. Внутри — рубленый терем с медной кровлей, вокруг — частокол из дубовых кольев, заостренных и пропитанных дегтем. Отец нынешнего князя эту красоту не сломал, а решил «осовременить». По его приказу снесли Северную Стрелецкую башню — ту самую, с которой когда-то лучшие арбалетчики князя простреливали все подходы на триста шагов, и заменили оранжереей — стеклянным куполом на чугунных ребрах, где теперь зрели лимоны и прочая южная нечисть.

И вот тут задача со звездочкой превращалась в задачу с крестом.

С одной стороны, без башни мертвая зона у северной стены стала шире — раньше оттуда тебя обязательно заметил бы дозорный с рожком. Теперь можно было подобраться вплотную. С другой — оранжерея оказалась хуже любого сторожевого поста. Ее стекла блестели даже в безлунную ночь, отражая звезды так, что глаза резало. А чугунные рамы, когда ветер дул с залива, издавали тонкий, протяжный звон — как натянутая струна. Один такой звук — и любая обученная собака в усадьбе вскинет уши. Если верить донесениям моей разведки, их было шесть: три мастифа с голосами, как у медных труб, и три низких, коренастых пса, которые не лаяли вовсе, а молча вгрызались в сухожилия.

Я мысленно смотрел на план, перечеркнутый в голове новыми реалиями, и чувствовал, как усталость отступает под напором злой, въедливой мысли. Пока Ксения спала на неудобной лавке, привалившись к стене, укрытая лишь тяжелой, теплой, сбившаяся простыней волос, — я прокручивал варианты. И единственный, который не заканчивался моей шкурой на заборе, требовал, чтобы оранжерея… заговорила сама с собой. Чтобы ее звон стал не помехой, а прикрытием.

Я вздохнул, поправил косу княжны и сделал пару небольших шагов от стены к стене, больше не позволял размер схрона. Неожиданно проснувшеея чувство времени доложило, что осталось часа три до рассвета. Собаки не спят. Но они никогда не спят, так, дремлют…

В деревне стояли жандармы, как я помнил, нахальства попроситься в усадьбу им не хватило, Борисов занял дом старосты, но хрен редьки не слаще. Стоял он ровнехонько напротив часовни, и собаки там тоже имелись. Хотя… может, утомленные дневной суетой и нашествием чужих, барбосы заберутся под крыльцо и будут помалкивать. А и тяфкнут, так хозяева на них цыкнут и на этом все закончится. Слишком много суеты, не любят такое в деревне.

Гадать, как мы оказались в этой мышеловке, было чистым искусством ради искусства. Явление того же порядка, что и «плутни» на Лошадиной Голове, местечке, куда на трезвую голову не совались. Хоть компас, хоть карта, хоть Гугл-Мапс, хоть икона в окладе — итог один, проплутаешь сутки и угодишь в болото. Из болота, правда, выходили, никто не утоп. И — на собак эта аномалия не действовала. То ли леший их признавал за родню его волкам, то ли просто слух в семнадцать раз острее человеческого улавливал громыхание железной дороги, и оттого с направлением не путался.

Масляный фонарь должен был вот-вот догореть, погрузив схрон в непроглядную тьму. Впрочем, на этот счет подстраховались — я порылся в котомке, достал бутылку, аккуратно выкрутил плотную пробку — резкий неприятный запах быстро заполнил всю кубатуру и вылез в проход. А еще — разбудил Мартына.

Старый солдат умудрился и проснуться и не спалиться. Не слышь я, как он похрапывает, не догадался бы, что мужик только что десятый сон видел. Голос у него был совершенно бодрым:

— Зря вы это, барин. Собачки-то… учуют.

— Предлагаешь выход наощупь искать? — беззлобно поддел я, — темнота — друг молодежи, в темноте не видно рожи. На-ка, вот, подержи…

Я протянул ему фонарь, а сам наклонился над листвяной крепью и плотными досками, а потом плюнул на брюки, все равно выкидывать, и встал на колени, ощупывая дерево пальцами.

— Думаете, барин, там как в сторожке? Так это… часовенку то опосля пожара перестроили, небось, и ход заложили.

— Скорее всего, — согласился я, — если не нашли, так просто сверху фундамент положили, и в жизни мы с тобой его не сковырнем, даже если вдвоем упремся. А складень не вынесли, Мартын. И значит это, что, примерно два века, никто здесь не был.

— Не понимаю… — Мы с Мартыном синхронно обернулись. Из темноты, за пределами круга, очерченного тусклой плошкой, на нас смотрели серебряные глаза княжны. Голос ее был немного хриплый от короткого сна в холоде… мое сердце сжалось, перебирая бронхит, трахеит, пневмонию… горячая ванна, как можно скорее и мед.

— Матушка, Ксения Андревна… — начал, было, солдат, но девушка остановила его одним властным взглядом. Тряхнула головой и привычным движением собрала волосы.

— Как так получилось, — требовательно спросила она, — я правильно услышала, вы говорите что отсюда нет выхода. Но… как Вы попали сюда, чтобы выйти в сторожке, господин Ангел? Не с небес же благодатных сверзились прямо под землю?