Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 2 (страница 16)
Это была круглая земляная камера, родная сестрица тех, что рыли еноховцы, но малость постарше и обустроенная посерьезнее. Низкий свод подпирали мощные балки, рубленные в лапу. Стены были кое-где обшиты такими же плахами, ничуть не потерявшими своей крепости — лиственница, господа, это мощь.
Но куда мы, собственно, попали?
В углу на гвозде висела медная лампада, зелёная от налёта, давно мёртвая.
— Тайник, — тихо сказала Ксения, оглядываясь жадным любопытством. — Точнее, схрон.
Свет фонаря скользнул по полу и выхватил посреди камеры что-то вроде низкого помоста. Я присел и наклонил плошку — доски из старого дуба, тёмные, маслянистые на вид, сбитые на шипах, без единого гвоздя. Сделано на совесть, чтобы не развалилось, от времени. Провёл ладонью по поверхности — доска была холодная, сухая, и от неё пахло землёй и чем-то ещё, давно забытым.
На настиле валялась ветошь, истлевшая в труху, и рядом с ней — обломок глиняной кружки. Я невольно представил, как здесь, в этой глухой норе, кто-то пил воду, пережидал, может быть, молился. В горле пересохло, воды то в сторожке набрать не удалось, а так надеялись! Сейчас и хлеб был и сало, а вот воды не было…
Он прятался в углу, прикрытый лоскутом ткани. Я осторожно потянул тряпку, и та рассыпалась от прикосновения. Под ней оказалась сложенная вдвое пластина тёмного металла — плотная, тяжёлая, с едва различимым рисунком на внешней стороне. Складень! В музее похожий видел, только меньше.
Я взял его в руки…
Две створки, сомкнутые плотно, тяжело легли в ладонь. Наружные стороны покрывала грубоватая, но живая гравировка:
— Страшный суд, — выдохнула Ксения. — Или Сошествие во ад… — она замолчала, глядя на изображение. — Такое на очень старых складнях делали, чтоб помнили: грешникам пощады не будет.
Внутри вместо зеркал, которых я и не ждал — откуда? — обнаружились две гладкие медные пластины, заполированные до тусклого блеска. Я поднёс к свету: лицо не отразилось, только тёмная глубина, в которую, казалось, можно было провалиться.
— Очень старая вещь, — сказала Ксения, и голос у неё дрогнул. — Медное литьё, ручная работа. У беглых попов да странников такие водились… Они на них молились, когда в лесных скитах прятались. А эту, видно, так и не забрали.
Я перевернул складень. На обороте темнел восьмиконечный крест и под ним несколько строк церковнославянской вязью:
— «Не имамы иныя помощи…» — прочитал я. Дальше буквы стерлись…
— «Не имамы иныя надежды», — подхватила Ксения, — «разве Тебе, Владычице. Ты нам помози, на Тебе надеемся и Тобою хвалимся, Твои бо есмы раби, да не постыдимся…» *******
Маша перекрестилась истово, быстро зашептала что-то, потом перевела дух:
— Господи… Святыня, выходит. Столько лет тут лежала, а мы нашли.
Мартын, оставшийся у входа, прогудел тихо:
— Не к добру, может. Трогать‑то её стоило?
— Стоило, — сказал я, пряча складень в карман. — Не оставлять же здесь.
Ксения опустилась на лавку, провела по ней рукой.
— Можно здесь передохнуть? — спросила она.
Маша уже стягивала с плеч котомку. Кажется, вес решилось без меня. Ну, не можешь запретить — возглавь. Или хотя бы сделай вид, что с самого начала был только «за». Я кивнул. Свет фонаря дрогнул, тени по стенам закачались, и камера вдруг показалась не ловушкой, а самым безопасным местом на свете.
*Верещагин хоть и историк, но кажется не до конца понимает барышню строгих правил, которую незнакомый мужчина потрогал за ногу… в сапоге, но за ногу же!
**Это так. В основном объясняют колоссальную смертность от пневмонии отсутствием антибиотиков. Это тоже сыграло роль, но основной прогресс в снижении смертности до эры антибиотиков связывают не с лекарствами, а с улучшением питания и общего ухода за больными.
***Хлысты: ну, очередная секта. Верили, что Бог может вселяться в живых людей — тогда человек становился «христом» или «богородицей». Молились ночами в закрытых домах: кружились, кричали, били себя плетьми, доводили себя до исступления. Обычную церковь не признавали, но для виду ходили в неё, чтобы не привлекать внимания.
***** Молокане — как говорится хрен редьки не слаще. Такие же «божьи люди», но немного с другими тараканами в голове. Всю веру свели к Библии: никаких икон, священников, обрядов — только чтение и толкование Писания. Постов не держали, ели молоко даже в постные дни — за это их и прозвали. Службы проводили в обычных домах, пели псалмы. От армии и присяги отказывались, за что их часто ссылали на Кавказ и в Сибирь. Именно за это, а не «за веру», хотя рассказывали то они другое.
******в лапу или в чашу. Делали и так и так. Соединение «в лапу» — способ крепить брёвна или брусья в углах без выступающих концов. Концы обтёсывают так, что они входят друг в друга, и угол получается ровным, без торчащих остатков.
******* княжна читает «кондак Богородице». Эта молитва входит в состав Параклисиса (канона Богородице) и часто используется в богослужении. Встречается в молитвах перед разными иконами Божией Матери (Казанской, Державной, «Взыскание погибших») как устойчивая формула, конечно, Ксения знала ее наизусть, она у нее от зубов отскакивала.
Глава 10
Кота подарю
Усталость медленно, почти сладко растекалась по телу. Еще немного и она затопит кончики не только пальцев — волос, и тогда уже сдвинуться с места будет нереально. Разве что с помощью тягача…
Да, Вереск, подкузьмила тебе спокойная и сытая жизнь. Был мужиком, стал манной кашей в пластиковом стаканчике. Марш-бросок-то плевый, налегке, по холодку… В чем дело? Неужели ТАК ударил по мне страх задохнуться? Долбаный страх, обычная физиологическая реакция.
Сигнал от рецепторов по черепно-мозговым нервам во все лопатки чешет не в кору, где мы мыслим, а сразу в ствол мозга — самую древнюю часть, которая отвечает за дыхание и сердцебиение. Ну и до кучи… всегда, везде самые важные донесения дублируются: второй сигнал на той же скорости несется в амигдалу — центр паники… Амигдала не анализирует «а может, это просто тренировка?», она этого просто не умеет, там нет такой функции, не предусмотрена природой. Амигдала орет: «ЭТО КОНЕЦ! ДЕЙСТВУЙ КАК УГОДНО, НО ПРЯМО СЕЙЧАС!» И заставить себя успокоиться силой воли нельзя — амигдала мощнее коры в этом вопросе.
Несколько мгновений неконтролируемой, животной паники, гормональный шторм: адреналин — норадреналин — кортизол… И постстрессовый откат.
Его как раз можно задержать, тут мозг вполне идет на компромисс и готов договариваться с телом, если до помощи, например, нужно еще добраться через леса и болота. Но предмет договора всегда — отсрочка. Только она. Ни на что больше мозг с телом не договариваются. Рано или поздно ты получаешь свое: полная апатия, тупость, ватные мышцы, тремор…
Я вытянул руки перед собой: пальцы подрагивали. Тело «отряхивалось» от пережитого в тоннеле и после, в сторожке. Нашло время, конечно. Но пришлось признать — в ближайшие сутки я не боец. Если не закинуться чем-нибудь реактивным типа ударной дозы витамина В, магния и адаптогенов… Есть в этом мире и этом времени ашваганда?
— Господин Ангел, — негромкий голос княжны выдернул меня из бесполезной саморефлексии. Не время и не место.
— Да, ваша светлость, — я повернулся к девушке и она невольно отвела глаза. Беседовать с чулком вместо лица — то еще испытание для барышни из хорошей семьи…
— Что дальше? Мы отсидимся здесь и пойдем обратно?
— Хороший вопрос, — признал я, — главное, своевременный, — княжна терпеливо ждала, светло-серые глаза, кажется, даже не моргали, — не лучшее решение, Ксения Андреевна. Если ваша группа вырвалась в полном составе — это один расклад, самый для нас удачный…
— А если нет?
— А если нет… вы и сами все понимаете, ваша светлость.
— Мои люди ничего не скажут.
— Ради бога, — я поморщился, — им и не надо ничего говорить. Борисов прекрасно знает, что в составе группы две девушки: вместо одной ему предъявят парнишку в юбке, вместо второй соломенное чучело — как думаете, штаб-ротмистра получится убедить, что вот это чучело и руководило операцией? Дальше резонный вопрос — куда вы делись, Ксения Андреевна? По воздусям ушли? Были вознесены на небо во плоти как пророк Илия? Я и то удивлен, почему по нашим следам еще никто не явился в эту… — нецензурное слово замерло на языке, я покатал его, признал правильным, но не годным для этого разговора и со вздохом заменил нейтральным, — в этот схрон.
— Но вы же на что-то рассчитывали?
… На то, что нам удасться опередить бюрократическую машину империи и казачьи разъезды выедут на охоту, когда Ксения и Маша будут уже сладко дремать, покачиваясь в Сашкиной бричке.
— Расчет не оправдался, — повинился я, — вмешалось нечто. Может быть, провидение? Я уже видел такое, и, признаться — не смог найти этому явлению научного объяснения. Может быть, вы мне подскажете, Ксения Андреевна?
— Может, и подскажу, — не удивилась княжна, — но для этого мне следует знать, что за явление вас так смутило, господин Ангел. В сторожке вы не показались мне человеком, которого легко обескуражить.
— Благодарю за столь лестное мнение, — с раздражением удалось справится, голос не подвел. Я огляделся вокруг: Мартын занял место у двери, встал на часах и застыл. Наш негромкий разговор интересовал его, примерно, как виды на урожай апельсинов в Аргентине, он слушал только тоннель. Опасность грозила оттуда, старый солдат понимал это лучше нас всех, вместе взятых и расслабляться не спешил.