Татьяна Матуш – Кто вы, профессор Верещагин 1 (страница 4)

Черно-белые фото, почти не пожелтевшие, содержание серебра было очень высоким. Кресла с высокими спинками, лица без улыбок. Серьезные и неподвижные малыши двух-трех лет. Дело тут было не в строгости родителей. Чтобы обеспечить «надлежащую серьезность» у фотографа, малышей опаивали опиумом.

Фото с «прячущейся матерью» — когда ребенок сидит на коленях женщины, но сама женщина скрыта драпировками. Делалось это, чтобы избежать аналогии Мадонны с младенцем.

Тантамарески — фотографии на стенде с дыркой для головы…

Кто ищет, тот найдет. Это лицо я выловил первый раз на групповой фотографии какого-то студенческого выпуска, потом с коллегами-сослуживцами, строгими мужчинами в костюмах и пенсне. Потом — в одиночестве. В парадном костюме, стоящим у кресла, на котором лежала шляпа.

Надпись под фото, выполненная по всем правилам каллиграфии, с «ятями» и «фитами» гласила: Губернский секретарь Михаил Алексеевич Воронихин.

Посмотрев на экран компьютера, понял, что время уже далеко за полночь. Саша, конечно, принял снотворное… или просто принял, сегодня ему было простительно — и спал без задних ног. Будить его с требованием подать мне немедленно список посетителей лекции было бы странно.

Да и был ли он, список? Блогеры и представители прессы, конечно, приглашались поименно, а вот прочий люд приходил как хотел, и ни в каком кондуиде не отмечался. Смысл? Я не поп-дива, меня краской не обольют. Разве — закидают гнилыми помидорами, исключительно в переносном смысле, за завиральные теории.

И все же… Сходство было разительным. О двойниках я, конечно, знал, но тут было нечто большее, чем редкое совпадение черт лица: наклон головы чуть вперед и влево, пристальный, немного прищуренный взгляд. И эти, не к ночи помянутые, сбритые бакенбарды. Теперь ведь, точно, не усну.

Нервы у меня не «гуляли», но вот разогнанный мозг успокаивался долго и трудно.

Выпить настойки пустырника? Или просто — выпить? Хороший коньяк, помнится, еще оставался со времен посиделок с Алёхиным. Конечно, ночью, да еще в одиночестве — плохая примета. Народ говорит, к посещению нарколога. Но ведь повод-то есть!

Даже два повода. Первый — потеря уже отпечатанного тиража, так и напрашивался тост за упокой. А вот второй… Неужели же, потеряв одну ниточку к «Триконе», я тут же ухватил вторую?

Это стоило потери книги, риска для репутации и даже для жизни. Черт, да это стоило чего угодно!

Неужели Ксения, расписав будущий печальный конец «Триконы» и всех ее адептов, и даже оставив завещание — ошиблась?

Неужели, совершив то, что они собирались совершить — эти люди остались живы? Хотя бы кто-то из них? Скрылись, оставили потомков и, возможно, передали им какое-то знание, которое… которое и привело человека со сбритыми бакенбардами на лекцию к скромному профессору истории?

Если это так, то гори гаром эти неполученные миллионы, вместе с репутацией и всем, что полагается нести на такой костер. Отнес. Облил бензином и собственноручно поджег, можете считать меня юродивым, никаких возражений.

За такое — вообще не жалко!

Звонка любимой я не ждал. Юленька жила в убеждении, что женщина, тем более такая, как она: красавица, умница и даже с каким-то там гуманитарным дипломом, существует исключительно для украшения жизни. С проблемами — это не к ней. Вот если бы книга влетела в топ и побила рекорд продаж, она бы обязательно позвонила. Поздравить, повосхищаться. Ну и поинтересоваться, когда и куда мы идем тратить наши деньги.

А раз денег нет, то мужчину беспокоить не следует. Пусть разбирается со своими скучными неприятностями сам.

Вообще, что-то в таком подходе было. Примитивное, откровенно хищное, но чистое и притягательное, как плавник акулы над гладью бирюзовой воды.

Ну а друзья — на то и друзья, чтобы в радости подкинуть проблем, а в горе напомнить, что бывает хуже. И, скорее всего, будет. А если не произойдет само, они, так и быть, помогут.

— Грустишь или уже пьешь? — деловито поинтересовался Юрка Алехин и пояснил, — я новости посмотрел. На большие бабки влетел?

— Терпимо, — поморщился я.

— А настроение?

— Похоронное.

— Типа, умиротворенно-философское? — уточнил Алехин и, выяснив, что я трезв и адекватен, сразу перешел к делу. — Прогуляться не хочешь? Я новенький — старенький влаз нарыл, у Вереи.

— Коллектор? — поморщился я.

— Поднимай выше! Как бы не один из безродненских ходов.

— Да ну!

— Когда я тебе врал? — возмутился Юрка.

— Постоянно. Когда говоришь: «По чуть-чуть и в люлю».

— Ты не понимаешь! Это другое, — с достоинством отозвался приятель.

Посмеялись.

— Ну, так я заезжаю? Одевайся.

Само явление обнаружили случайно, в шестидесятых годах прошлого века, когда вдруг провалился сквозь землю новопостроенный дом. Слухов в городе ходило предостаточно, начиная от секретного убежища только для работников исполкома, до дыр, прогрызенных неизвестными науке червями, которые мутировали из обычных червяков с попустительства той же самой науки.

Время было такое, все валили на науку.

На самом деле разгадка была проще, а для старожилов тут и вовсе никакой загадки не было. Еще в девятнадцатом веке, при царе Александре, в нашем городке завелась секта еноховцев и разрослась быстро, как плесень в сырости.

Ребята ждали конца света. Причем — скоро, вот-вот. Но точной даты отцы-основатели им не сообщали. То ли чтобы паства не расслаблялась, то ли сами не знали. Возникла мысль, что переждать бедствие можно под землей — и лопаты пошли работать!

Ходов обнаружили несколько. Самый длинный начинался у ремесленного училища и заканчивался в деревне, в тридцати с лишком километров от города.

Конец света не случился, сектантов из города выгнали, про ходы то ли забыли, то ли нашли им другое применение…

Точно, нашли! Когда над одним из ходов расположился главный городской универмаг, они обрели вторую жизнь. Ненадолго. И были закрыты, опечатаны, а кое-где и забетонированы уже по прямому приказу главного милиционера.

Долго он после этого не прожил, умер от инфаркта. Но призрак его, в фуражке и при табельном оружии, говорят, пару раз являлся горожанам, чтобы показать не закрытые дырки в земле. Требовал засыпать и очень обижался, когда граждане, вместо того, чтобы взять под козырек, начинали мелко креститься.

…Верея — речка небольшая, но довольно глубокая. Дно «где-то там, на дне», но никто его ногами не щупал, бесполезно. Один ил — и ты в него погружаешься, погружаешься. Если нервы железные — можешь довести эксперимент до конца. А если слабоумие и отвага — девиз не твой, то прыгнешь сразу с берега в черную воду, пару раз кувырнешься — и назад. Прогревается речка плохо, на берег вылезти — большая проблема, и вообще: вода для того, чтобы пить, а не для того, чтобы в ней бултыхаться.

Влаз, про который сказал Юрка, прятался в районе старой мототрассы, на склоне, по направлению к озеру Сягда. То ли фура сильно груженая проехала, то ли опять черви постарались, но часть склона съехала вниз и открылся вход под землю. Неказистый, весь заросший травой и корнями деревьев, но он был. Пахло из него — как после пожара, сам вход приземистый, но дальше можно было встать в полный рост.

Юрка сиял как царский рубль.

— Ты хоть СМС-ку оставил?

— Обижаешь. Я же не отморозок. Все чин-чинарем, в отсрочке. Если до завтра не объявимся, уйдет ребятам. А если что найдем, сам удалю.

Проверив налобный фонарик, приятель нырнул под землю с проворством и страстью настоящего хоббита, даже не задев края лаза рюкзаком. Я последовал за ним, без страсти, но и без колебаний. Сомневаешься — не делай. Делаешь — не сомневайся.

Вниз вела утоптанная лестница, фонарь выхватывал раскрошенные ступени, которые ныряли сразу и глубоко, как пьяные купальщики в Верею, не сомневаясь. Если верить схеме, которая хранилась в фондах местного музея, общая протяженность ходов составляла около трехсот километров. Залегали они на приличной глубине — а то, Конец света это тебе не теща приехала, в подполе не пересидишь.

Спустились мы метра на четыре или чуть больше. Дальше ход разветвлялся на три рукава, но два из них заканчивались тупиком. Не знаешь — удивишься, к чему такая архитектура. А это были «молельные кельи» — сектанты рыли их чуть ли не каждый для себя, чтобы уединяться для молитвы. Тут и иконы раньше висели. Сейчас, конечно, ничего не было, еще восемьдесят лет назад выгребли подчистую.

— Там, впереди должны быть пара шурфов аж восьмиметровых, — вполголоса сказал Антон, сверяясь с планшетом, висевшим на груди. Карту ходов, как и каждый уважающий себя «крот», он знал наизусть, но и от лишней страховки не отказывался. Это ведь не классический лабиринт, правило правой или, там, левой руки работать не будет, просто потому, что ушибленные новостью о скорой гибели рыли без всякого генерального плана, как бог на душу положит. Похоже, он им с прибором положил.

Кое-где ходы осыпались. И то сказать, крепеж, в основном, деревянный, обнаружился далеко не везде. Чаще стены крепили святой верой и молитвой, полагая этот материал надежнее деревяшек.

Забавно, но время показало, что не так уж сектанты и ошибались. Столбы-подпорки наполовину, а то и полностью сгнили, распространяя нехороший, тревожных запах — но сами ходы стояли.

Меня передернуло, хотя оделся тепло. Давило… В узких кротовьих норах, только-только двоим нетолстым разойтись, и потолок нависал низко-низко. Под многослойную экипировку тихонько, но неотвратимо забирался холод.