Татьяна Макарова – Таинственное завтра. 15 рассказов мастер-курса Анны Гутиевой (страница 3)
– Мама, зачем? Зачем ты написала донос на Евгения?
Марфа приосанилась:
– Это не донос, это сигнал. Пусть поприжмут, чтобы не клепал что ни попадя.
– Поприжали уже. Забрали сегодня.
Посетителей ровно шквалистым ветром сдуло. Марфа повернулась к дочери:
– Что застыла соляным столпом? Ну посадили. На время. Поучат уму-разуму и выпустят. Кому он нужон со своими стишками?
– У нас литературу нашли. Запрещенную.
– Что? Какую-такую запрещенную? – Марфа растерялась. – А какого лешего…
Дочь обреченно разрыдалась.
Первый раз в жизни Марфа не знала, что делать. Муж Полюшки, как «чуждый элемент», оказался за решеткой, и не было никакой надежды на то, что он выйдет оттуда живым. Полюшка слегла, страдая от своей никчемности и бессилия. Марфа просиживала около нее ночами, тупо уставившись в темноту. Она потерялась во времени. Что-то в ней надломилось. Не было больше веры. Ни во что. И сил больше не было.
В окно черной птицей вломился крик соседки:
– Марфа, ну Марфа же! Слушай сюда!
Марфа нехотя подошла к распахнутому окну.
– Беги в свою комиссионку, Игнат сказал, что завтра прийти могут! Заберут все – как пить дать, спасай имущество!
Хрупкое зимнее утро было расколото жалобной разноголосицей. Марфа размазывала по лицу слезы и сопли, запивая их самогоном, и монотонно дубасила заскорузлыми пальцами по гладким клавишам рояля. Вот и вымостила она саморучно дорогу в ад себе и дочери. А все благими намерениями. Недостаточно, оказывается, для счастья научить дочь играть на фортепьянах. Хотелось как лучше, а получилось как водится: зять – немощь интеллигентская (отмордасить бы его, недоумка, за антисоветчину), дочь – дура бесхребетная (ни материнской хватки, ни пролетарского упорства) и рояль пресловутый (будь он проклят). Кругом облапошили, обмишурили, обдурили. Сначала с революцией, а потом и с НЭПом. Только-только на ноги подниматься стала, развернулась – конфисковать все хотят «товарищчи» бывшие. Роток-то у них – с арку Зимнего, все заглотнет, а нам и кусочком подавиться можно. И что теперь? Опять в дворницкую? Ни-за-что.
Оскалившаяся белая пасть рояля неотвратимо наступала, обретая очертания уродливого монстра. Марфа хлестанула мосластым кулаком по холодной глади клавиш. Те упруго засопротивлялись.
– Ишь ты, не нравится, – съехидничала она. – А кто мне жизнь сломал, подлюка?
Марфа рассвирепела. Схватив топор, она шарахнула своего идола, вымещая на нем боль и обиду за всю свою несложившуюся жизнь. Заметалось, в изгибе, и упало, надломившись, распростертое крыло рояля. В бессильном негодовании захлебнулась, выхлестнув жуткую какофонию, перламутровая клавиатура. Пот заливал лицо. Глаза щипало. Марфа, чертыхаясь, невольно слизывала эту соленую вонючую жидкость с губ. Затем чиркнула спичкой. Неистовой вспышкой охнуло пространство. Израненным зверем в заплясавшем пламени застонал рояль. Запах гари заполнил комнату. В бессилии перешли на мат диезы, зашлись в жалобном стенании бемоли. Марфа, не удержавшись, кулем завалилась к педалям и, сложив корявую дулю, на верхнем «до» исступленно выкрикнула:
– Вот вам, выкусите, ничего не получите!
Выбежавшие на улицу люди с ужасом взирали на охватившее дом пламя. Пожарные, пытаясь укротить огонь, грязно чертыхались. А зеваки, пристроившиеся неподалеку, судачили:
– Это ж сколько добра-то там…
– Так сама, говорят, и подпалила.
– Верно мне бабка сказывала: чужое добро в масть не ляжет…
Елена Валужене.
О ТОМ, КАК ВАСЬКА ПЫРЕЙ ЖИЛ-ПОЖИВАЛ ДА ДОБРА НАЖИВАЛ
Как-то Васька Пырей захворал-занедужил. В больницу потащился. В три часа утра. Думал, первым в очереди будет, а там народу – море разливанное. Народная змея охватила больницу в три кольца: кто со своими стульями приковылял, кто-то диван притолкал. Сидят-валяются, номерков дожидаются. Мужики самовар раздувают, бабы сахар щипцами ломают, по рядам чашки передают, прихлебывают. И Ваську напоили.
Но. Открылась больница, народ в двери брызнул, косяки в регистратуру занес. Все десять номерков за минуту разобрали, двести человек с пустыми руками домой пошли – несолоно хлебали.
Васька последним в регистратуру попал.
– Дочка, захворал я, занедужил, помоги.
– Я не знаю, как лечить, может, терапевт знает. Иди в 578532-й кабинет.
Пошел Васька Пырей в 578532-й кабинет, до вечера дверь штурмовал, рубаху изодрал, еле на оперативный простор прорубился.
– Дочка, захворал я, занедужил, помоги.
– Я не знаю, как тебя лечить, может, окулист знает. Номерок через три месяца будет. А пока сдай 100 анализов, с тебя не убудет. Один анализ бесплатный, 99 анализов сам оплатишь, мошну проветришь. У нас такая экономика! Приходи через три месяца.
Горючими слезами залился Васька, да делать нечего. Мошной тряхнул, сдал 99 и один анализ, пришел к окулисту через три месяца.
– Добрый человек, помоги Христа ради. Совсем я разнемогся.
– Я не знаю, как тебя лечить, может, венеролог знает. Поезжай в город к венерологу.
Поехал Васька Пырей к венерологу, пиджак разодрал, но к специалисту попал.
– Отец родной, сделай милость, исцели, болезнь проклятая со свету сживает.
– Маша, кто этого без записи пустил?! Иди, дурень деревенский, через Госуслуги ко мне запишись, тогда и приходи. Понимать надо – экономика!
Что такое Госуслуги? Добрые люди надоумили. Ноутбук, говорят купи, интернет подключи, там свои Госуслуги ищи. Но. Продал Васька Пырей трех коров, ноутбук купил, интернет подключил, Госуслуги забил. Три месяца бдел, номерок венеролога не ухватил.
А болезнь, между тем, Василия точит днем и ночью. Лежит на печи, еле дышит, ногой не колышет. Обидно умирать здоровым. Пыреева жена головой об стену бьется, на части рвется: на глазах вдовой остается. В Минздрав жалобу подает, мол, мужа моего во цвете лет со свету сживают, в могилу зарывают.
Минздрав сирены включил, подавайте, говорит, сюда этого Пырья. Приходи, говорит, к нам по ОМС лечиться хоть корова, хоть волчица. Да куда там! Ноябрь, лед по реке пошел, Вычегда останавливается. Дороги нет. Минздрав репу чешет, надо к Ваське вертолет за реку посылать, во славу нацпроектов человека от гибели спасать. Погодите-погодите, говорит главный здравоохранитель. Тпррру! Куда вертолет?! Давайте считать. Туда час лететь, да обратно час, это ж двести тысяч помножить на два, четыреста тысяч на деревенского мужичка растрынкать. Жизнь-то его бесплатная, помрет Ефим, да и бог с ним. Экономика! Понимать надо!
А Васькина жена с ума сходит, фершала находит. Вдвоем с фершалом болезного до реки дотолкали, к лодке пенькой привязали. Фершал на носу лодки стоит, шестом льдины от лодки отгоняет, Пыреева жена гребет-пыхтит, «Дубинушку» напевает. Чуть три раза «Титаник» свой не потопили, но до того берега доплыли. В скорую Василия погрузили, в райцентр по ухабам потащили. А в райбольницу их и не пустили. Мужичок, говорят, у вас при смерти, а у нас реанимации нет, экономика же. Везите его в город.
Отвезли Ваську в город. Там, конечно, приняли, в реанимацию положили. Говорят, если б часом позже приехали, помер бы Пырей ваш, вот тогда была бы экономика, эх вы, фельдшера стоеросовые – дурачины вы, простофили! Где вас только учили!
Ну что. Месяц Василия ремонтировали. Констатировали да мотивировали. Корректировали да реформировали. Заоптимизировали. Вылечили Ваську. Домой отправили Ваську. Сам главврач вышел провожать Ваську. Вот такая великая честь! Встал на крылечке и давай костерить, поносить да крыть. Ах, говорит, ты, пентюх, баламошка деревенская, пень березовый, скобленое рыло. Отчего так долго в больницу не шел? Себя чуть до смерти не довел! Знаешь, сколько в реанимации койко-день стоит? С такими как ты нам никогда экономику не построить!
Вот так и сходил наш Васька Пырей в больницу. А нечего болеть! Сам виноват!
Как-то Васька Пырей на рыбалке задрых, и во сне к нему стих пришел. Проснулся, на пачке «Беломора» его нацарапал, дома жене под нос сунул, читай, мол, изумляйся. Жена ахнула, в районную газету стих послала.
В районной газете стих одобрили, на последней полосе тиснули, «пиши еще» сказали. Васька Пырей взыграл духом, застрочил в день по тексту. Косит сено – стихи кропает, сети ставит – рассказ черкает, дрова колет – повесть сочиняет, баню топит – фельетон молотит. Тетрадь испишет – в газету шлет. Народ газету читает, ничего не понимает, но руки потирает: наконец, говорит, и у нас свой Бродский появился.
Десять тетрадей смог замарать, куда теперь это добро девать? Надо издавать. Жена намекает, в город отправляет. Там Союз писателей есть, гениев в нем не счесть, только тебя не хватает. Рысью вступай, в год по книге издавай. Васька Пырей жмется, а самому неймется. Собрался, в город поехал в писатели поступать.
Но. Приехал Васька в союз. Огляделся. На полках пыль, обои – гниль. Да, может, так и надо? Тут люди Музу ищут, им не до пылищи. На Пегасах плывут, перьями по пергаменту скребут, с Олимпа не слезают, смертных не замечают. Большую Литературу куют.
Посередине стола восседает сама – Змея Горыньевна – платье в цветочек, волосы в пучок, а вокруг все молчок. Правление за столом сидит, Змее в рот глядит. Овечьи хвосты дрожат – все жить хотят. Прибебекивают-примемекивают, корпоративная, значит, солидарность. Змея смрадом дышит, тремя головами трясет, дымом пышет. Одна голова любовную лирику слагает, вторая голова пейзажную зарисовку излагает, третья голова лирическую миниатюру миру являет.