Татьяна Макарова – Таинственное завтра. 15 рассказов мастер-курса Анны Гутиевой (страница 2)
– Выкладывайте, говорю. Что застыли статуями, не икона поди. Хозяйка я, – Марфа горделиво откинула остатки вуальки. Курица на голове приосанилась.
– Вот, щипчики для сахара. Серебро. Эмалью инкрустировано.
– Маловаты что-то. Да ими и не поколешь!
– Это не для колки, из сахарницы брать.
– Да видала я, не учите. Но цена им и в базарный день невелика.
– Сколько дадите?
Марфа бросила на прилавок несколько монет.
– Больше не дам.
Женщины вздохнули.
– Мы согласны.
Молча взяв деньги, они удалились. Марфа же выложила щипцы на витрину, обозначив тройную цену. «А кичливости – невпроворот! – с неприязнью подумала она и подытожила, – ничего, скоро мы спесь с этих инкрус… инкус… (тьфу ты – не выговоришь!) собьем». И вновь распушилась на звук колокольчика.
Софья Александровна молча провела Марфу на кухню. Чуждый аромат витал в воздухе. Марфа по-свойски села и, не спрашивая разрешения, плеснула себе кофе. По скатерти коричневой жижей расползлись рваные взбухающие рубцы.
– А вы что же, Софьясанна, не присядете? Допрежь того не брезговали, – пытливо посмотрела она на бывшую хозяйку.
Софья Александровна, укутавшись в воздушную шаль, вздохнув, присела.
– Шалька-то ваша никчемная совсем, не пригодна от холода-то. И чего вы в нее вворачиваетесь? – начала разговор Марфа. – Может, теплую вам принесть? Вы только скажите, по старой памяти расстараюсь.
Разговор не клеился. Марфа, оттопырив толстый мизинец, с прихлюпыванием втягивала в себя из крошечной чашки горячий кофий (черт бы побрал этих бывших, ведь дрянь несусветная!) Однако силилась соответствовать благородным манерам хозяйки. Изнутри же просто захлебывалась ядом: «Ишь ты какая: обнищала, распродала почитай все, а гонор остался. Противно ей со мной чаевничать, а виду не показывает. А чем я хуже? Наше сейчас время. Хватит. Были уже ничем. А станем всем. И из сервизов ихних будем кушать, и в кринолинах ходить, и на роялях играть».
Софья же Александровна, глядя на разодетую, в рюшах Марфу, напоминавшую ей дачную самоварную бабу, печально думала: «И это – будущее России? Да хоть тысячу лет будет водить Моисей по пустыне таких марф – генофонд не улучшится».
– Голубушка, – вежливо выдержав еще два прихлюпа, спросила она Марфу, – могу я поинтересоваться целью вашего визита?
Марфа по-хозяйски откинулась на стуле, предварительно вытерев запотевшие руки о скатерть. Тонкая бровь Софьи Александровны приподнялась в легком изломе и опустилась на место.
– Я, глубоко… важаемая Софьясанна, комиссионку держу. Слыхали, наверное. А у вас вещичек ненужных – не счесть. Оптом могу скупить – все равно проедите. Вот серебра столового уже не вижу, глядишь, – и до хрусталя дойдет. А я все за хорошие деньги приму.
Взгляд Софьи Александровны сквозил мимо Марфы в прошлое. Ничего не осталось в этой хваткой бабище от отчаявшейся беременной девушки, которую она, по доброте душевной, приютила. А теперь та мнит себя ровней. Да, их время. Что стало с Россией? Словно причудливое лоскутное одеяло из клочьев смешавшихся сословий, чуждых культур и неясных ориентиров. И сплошь марфы: хваткие, наглые, невежественные.
– Софьясанна, вы тут невзначай Богу душу не отдали? Взгляд-то какой стеклянный? – склонилась над ней Марфа, обдав запахом застоявшейся пролетарской столовки. – Ну вы тут решайте, а я завтра тогда загляну, отдохните покуда, – и ретировалась подальше от греха, заприметив мимоходом: «Совсем плоха Софьясанна, туго соображать стала, да и взгляд… Неровен час – падучая?»
Громоподобные раскаты опостылевшего голоса тещи закупоривали уши. Марфа, упершись руками в исполинские бока, достойные внимания пролетарского скульптора, смотрела на зятя как солдат на обреченную вошь.
– И чего же тебе, болезный, неймется? В третий раз пристраиваю на доходное место, а ты, немощь интеллигентская, никак не приноровишься? С тебя требовалось-то: ящик поднять, донести, поставить. А ты?
– Не мое это, Марфа Игнатьевна.
– А что твое? Стишки сомнительные клепать? Дождешься – загребут как чуждый элемент.
Марфа схватила со стола тетрадку:
– Вот здесь ты на что намекаешь, паршивец:
– Это не я, это Гиппиус, – сдавленно застонал зять.
Марфа шарахнула жилистым кулаком по столу. В серванте жалобно возроптали серебро и хрусталь.
– Я с вами не из одной печи хлеб едала. По мне что Хипиусы, что какая другая тля недобитая – все одно: враги народа.
– Боже, ваше невежество ужасает, – субтильный зять воздел было руки к семейной реликвии, но взгляд наткнулся на шляпки гвоздей.
– Куда вы дели матерь Божью? Неужели снесли в свою комиссионку? – ахнул он. И осел подломленной березкой.
– Ах ты, говна какая: иконку пожалел! Люди добрые, держите меня, а то ща как запендюрю – ведь руки чешутся, – двинулась Марфа на поверженного зятя.
Тот, отползая от неотвратимо наступающей на него тещи, нащупал на полу упавшую со стола вилку и заслонился ею, как щитом.
– Мама, – возопил зять, – ради Полюшки, не сокрушайте нашего несокрушимого счастья, не губите свою загубленную революционно-большевистскую душу!
Марфа притормозила. Задумалась. Выматерилась. Села на стул и уже спокойно произнесла:
– Вот завернул, гаденыш. Сразу и не сообразишь, что сказать хотел. Серебро-то положи, оно же и ткнуть может. Нужно оно тебе как в Петровки варежки, – с усмешкой покосилась она на нелепое оружие в руках зятя.
Вошла Полина.
– Вы уже позавтракали? А я крендельки с пылу с жару принесла.
Присмотрелась. Сникла.
– Мама, у вас опять идейные разногласия?
– Да какие-такие разногласия, все по-благородному, – мать подошла к зятю и, стряхнув с него пылинки былого сражения, по-родственному похлопала по плечу: – Живи пока. А на работе завтра чтоб верняком был.
И обратилась к дочери:
– Пошла я, Полюшка, делов много накопилось. А вы кушайте свои крендельки, кушайте.
Полина, проводив мать, с тревогой посмотрела на мужа. Евгений вскочил. Забегал по комнате.
– Полина, умоляю, – он был в отчаянии, – усмири ее. Это ни в какие ворота не лезет!
– Я же просила тебя быть повежливее, – гримаса отчаяния перекосила лицо жены, – мать нам добра желает.
– Господи, пошли мне терпенья. Это я-то невежлив? – возмутился Евгений. – Она меня топчет. Унижает как личность. Подавляет.
Лицо Евгения заалело, в своем праведном гневе он был необычайно красив и беззащитен. Полина с восхищением смотрела на мужа: ей было неважно, что он говорит, слова были лишь фоном для ее всепоглощающей и преданной любви.
– Она полагает, что революция делалась для таких, как она, и считает себя вправе помыкать и указывать, как жить и что делать.
– Евгений, она столько в меня вложила, – по бледным щекам жены побежали соленые бороздки.
Муж мгновенно сник.
– Успокойся, Полюшка, я не со зла: все нервы она мне вымотала. Просто не могу никак понять, как это ты, моя вишенка, так далеко от этого яблока упала…
Все шло своим чередом, пока по непонятной для Марфы причине не стали сворачивать НЭП. Как сказал один из жильцов, стуча по дворовому столу костяшками домино:
– Душат, сволочи, спасу нет, очевидно, что конфисковывать начнут, бюрократы чертовы!
– Правильно душат! Неча нашу кровушку жрать! Не все коту масленица, будет и великий пост, – отреагировал один из пролетариев.
– Что, завидки берут?
– А я тебе ща на деле покажу, кто кому выкладывает! – пролетарий, опрокинув стол, ринулся на защитника НЭПа.
Тихо стоящая в стороне Марфа по старой привычке вытащила из кармана свисток.
– Милиция, убивают! – истошно завопила она.
Мужики разбежались. Марфа же заволновалась: не было бы беды. И вправду, слыхала, что все под корень изымать начали. Неужели и до нее дойти может? Но она же – «пролетарская жилка», как говорила та, сопливая, что в кожанке. Однако соломку подстелить стоит: не мешало бы к Игнату сходить: уж он-то наверняка все знает.
Заурядный будничный день в комиссионке был надломлен сдавленным возгласом вбежавшей дочери: