Татьяна Любимая – Мороз и Солнце(ва). Проект Северное сияние (страница 10)
– Всю мебель, которую можно спасти, оставляем в коридоре. Все, что разваливается, – немедленно вниз!
Приказ. Четкий, несмотря на волнение. Из нее вышел бы хороший руководитель. Предложить ей место управляющей в моем отеле? Михалыч давно просит помощника.
Настя ему явно нравится. Он на ее приказ кивает с неподдельным уважением и бросает нашим ребятам:
– Слышали хозяйку? Давайте, шевелитесь!
Хозяйка. В этом полуразрушенном царстве пыльных призраков она и правда выглядит королевой. Не в бархате и короне, а в засаленной куртке и с новой порцией сажи на щеке. Вот она тащит тяжелый резной стул сама, без помощи, хмурясь от натуги, но не позволяя никому его отнять.
– Я сама! – отмахивается от Шурика, что рванул помогать.
Она исследует дом как археолог. Каждый выброшенный журнал, каждую найденную пустую рамку она рассматривает, иногда замирая, будто слушая их историю. Где–то нашла старую жестяную коробку с пуговицами и смотрит на них так, будто нашла клад. Ее зеленые глаза в этот момент светятся ярчайшими изумрудами. Залипательно!
Мне все труднее отвести от нее взгляд. Чтобы уже не сильно
палиться
пялиться, делаю вид, что осматриваю целостность кабелей. Короткое замыкание, о котором я втайне мечтал до появления здесь Сонцевой, сейчас вообще не в тему.палиться
Рассмотрев под потолком старую, явно аварийную люстру, Настя заявила:
– Ее надо снять, починить и повесить обратно! Она уникальна!
– Это экономически нецелесообразно. На это уйдут часы работы. Новую можно заказать в три клика, – вступаю я на путь защитника дома от старья.
Но она фыркает на мое замечание, подставляет под люстру стремянку и сама начинает откручивать ржавые болты.
Упрямая, бесстрашная, глупая девчонка!
Я замираю. Не из страха, что упадет или что ее ударит током. Из–за выражения ее лица. Полная концентрация. Деловой прищур. Решительность. Прикушенная нижняя губа от усердия.
Она возвращает к жизни то, что все остальные давно бы списали в утиль.
И у нее получается. С четвертой попытки, с помощью меня, Михалыча и Шурика, тяжелая конструкция снимается и осторожно опускается на пол. Настя садится рядом с ней на корточки, сметает пыль с одной из стеклянных подвесок, и на ее лице расцветает улыбка победителя. Триумфальная, ослепительная. От нее становится странно тепло. Физически тепло, будто кто–то прибавил мощность в котле.
Рыжая замечает мой взгляд. Улыбка гаснет, сменяется настороженностью. Она ждет очередной колкости про «идиотизм», даже бровь слегка вздергивает, безмолвно спрашивая: «Ну, давай уже, жги».
Я ничего не говорю. Просто смотрю. И вижу, как по ее щекам, испачканным пылью и сажей, расплывается легкий румянец. Она отворачивается и снова уходит в работу, но движения становятся более резкими, смущенными.
Этот румянец... Он обезоруживает сильнее любой ее ярости. Он доказывает, что она меня видит… как мужчину. И это осознание опаляет меня изнутри, как тот самый чай, что она пила с таким блаженством.
Она раздает задания, спорит с парнями о том, куда поставить тот или иной предмет мебели, указывает девчонкам, что еще нужно помыть или протереть.
Ее мозг работает с бешеной скоростью, превращая хаос в концепцию. Это гений. Не отполированный в институтах, а дикий, природный, интуитивный. Она видит душу этого места. То, чего никогда не смог бы увидеть я со своими расчетами и финансовыми графиками.
Я пришел сюда контролировать, обезопасить, минимизировать убытки, а теперь стою, завороженный, и наблюдаю, как творит Рыжее чудо. Как она вдыхает жизнь в эти стены одним лишь своим присутствием, своей упрямой, нелепой, прекрасной верой в то, что в этом доме можно жить.
Это восхитительно. Это безумно раздражает. Это... пугает. Потому что я начинаю верить ей. Начинаю видеть этот дом ее глазами. И понимаю, что рушить то, что столько времени стояло бельмом в моем глазу, нельзя.
Она поднимается на второй этаж, слышу ее звонкий командный голосок там.
Ловлю на себе загадочный взгляд Михалыча.
– Что? – спрашиваю.
– Хороша девка, – кряхтит он, усмехаясь в белую бороду. – Пацаны уже всю с ног до головы облизали.
Да? Вот блин. Я не заметил. Потому что сам без конца пялился только на Настю. А потом вспоминаю, что Шурик крутился постоянно возле Насти. Ах ты… хорек!
– Обед и перерыв до четырех часов, – объявляю всем. Пусть отдохнут. Работы сделали много.
Все уходят в мой отель. Шурик задерживается, делая вид, что чистит обивку пуфика. Давлю его взглядом. Молодец, понятливый, сбегает.
Я жду Настю, а ее все нет и нет. Уснула она там, что ли.
Поднимаюсь тоже с намерением пригласить ее отобедать в моей кампании. Надо нам дружить в конце концов. По–соседски.
Стук шагов глухо звучит, поднимаясь к потолку. Мне кажется, я слышу эхо.
– Настя! Анастасия! – зову, заглядывая в каждую комнату.
Пусто.
Остается последняя комната. Дверь приоткрыта. И оттуда доносится не то вой, не то плач.
Поранилась? – сжимается мое сердце. Учитывая, как эта девчонка притягивает к себе неприятности, неудивительно.
Но то, что я вижу, переступая порог комнаты, заставляет меня замереть истуканом.
Глава 13
Мороз
Настя сидит на полу, прислонившись спиной к голой стене и поджав колени. Вся сжалась в комок, словно раненая птица. То ноет с подвываниями, то, пытаясь сдержать истерику, тихо всхлипывает.
Рядом с ней на полу лежит старый, с серыми страницами, фотоальбом. Открыт примерно на середине. По четыре цветных и черно–белых фотографии приклеены на каждой странице.
Подхожу ближе.
– Настя, – зову.
Не замечает как будто.
Рядом с альбомом вижу фотографию. Черно–белую. Видимо, выпала из альбома.
– Можно?
Не дождавшись ответа, наклоняюсь, беру ее в руки.
На фото – молодой мужчина с умными, добрыми глазами и женщина с лучезарной улыбкой. Он держит на руках маленькую девочку в платьице, гольфиках и с двумя хвостиками. Это Настя. Маленькая, сияющая Настя. Хорошенькая, открытая, с круглыми, по–детски наивными глазами.
Эта фотографии ее так расстроили? Я тоже после потери родителей долгое время не мог смотреть семейные альбомы – грустил.
– Настя, – голос подвел – осип, пришлось прокашляться и позвать громче: – Настя! Их не вернуть. Но они навсегда останутся в твоей памяти. Вот такие – молодые и счастливые.
Подобные слова мне говорил Михалыч, когда проводили в последний путь моего отца.
Настя медленно подняла голову. Ее глаза, огромные, зеленые, наполненные такой недетской болью, что у меня внутри все перевернулось, встретились с моими. В них – бездонная, леденящая пустота, из которой льются дорожки горьких слез.
– Он... – ее голос хриплый, ломанный. Она попыталась сглотнуть, но не смогла. – Он оставил... этот отель мне. Еще тогда...
Она протянула мне дрожащей рукой листок, сложенный пополам.
Беру, открываю, вчитываюсь в текст. Четкий, аккуратный мужской почерк.
«Завещание».
Пробегаюсь глазами по строчкам. Коротко, ясно, с печатью нотариуса, с подписями свидетелями.
«Все мое движимое и недвижимое имущество, включая земельный участок и здание гостевого дома «Северное Сияние», завещаю своей единственной дочери, Анастасии Сергеевне Солнцевой...»
Дата стоит за два месяца до его смерти. Я помню ее, потому что совсем недавно наводил справки о своей новой соседке и ее родителях.
– Но ты же Сонцева… – обращаю внимание на одну маленькую деталь.
– Раньше была Солнцева, но однажды в метро у меня украли паспорт. Сделала новый, но при оформлении одна буква каким–то образом потерялась. Я сначала не обратила внимания, а потом привыкла и оставила все как есть.
А вот этой информации я нигде не видел…
Все сложилось в моей голове в кристально ясную картину. Ее мачеха. Подготовка к продаже отеля. Собственная вера Насти в то, что она здесь «временно», «поработать». Ее унизительное положение Золушки в собственном доме.