Татьяна Логинова – Выбор Веры (страница 2)

Вера рухнула на землю, как подкошенная. Боль в шее пылала огнем, но странным образом отдалялась, как сквозь толщу воды. Вой сигнализации бил по барабанным перепонкам, сливаясь с бешеным стуком ее сердца. Моргающий свет резал глаза. Крики сверху казались из другого мира. Она лежала в грязи, истекая кровью и остатками достоинства, на грани обморока, но живая. Живая благодаря старой машине с глючной сигналкой и сварливому соседу. Ирония была такой же грязной и горькой, как асфальт под ее щекой. Мир снова показал ей свое лицо – отвратительное, абсурдное, но на этот раз – спасительное. Темнота сгущалась на краях зрения, унося с собой и ужас, и вой сигнализации, и матерный крик, оставляя только леденящий холод в самой сердцевине.

Вой сигнализации казался приглушенным, доносящимся сквозь толстый слой ваты, которой было забито все вокруг. Но он был маяком, криком реальности, который выдернул ее из пасти чистой мистической жути. Живая. Она была жива. Это осознание ударило слабым током по отключенному мозгу.

Но цена… О, цена была ужасна.

Боль в шее не утихала, она пульсировала – горячими, ядовитыми волнами, расходящимися от двух маленьких, но невероятно глубоких ран. Холод. Ледяной, пронизывающий до костей, изнуряющий холод из самой сердцевины ее существа. Он противостоял жжению в шее, создавая невыносимый контраст: огонь в месте укуса и ледяная смерть, ползущая по венам.

Яд. Мысль была туманной, отдаленной. Не просто кровопотеря. В ее кровь вошло что-то… чужое. Нечто темное, липкое, живое, что теперь разливалось по ее сосудам, отравляя каждую клеточку. Она чувствовала, как оно двигается внутри, холодными щупальцами, парализуя, высасывая последние силы. Жжение под кожей, словно миллионы иголок изо льда колют ее изнутри.

Двигайся! Ползи!

Инстинкт самосохранения, заглушенный алкоголем и шоком, забился под грудной клеткой как пойманная птица. Она не смогла встать. Ноги были ватными, не слушались. Руки дрожали так, что едва держали вес верхней части тела. Она упала на четвереньки, потом поползла. Ползла, как раздавленное насекомое, по холодному, грязному асфальту переулка. Каждое движение отзывалось огненной болью в шее и ледяной дрожью во всем теле. Ее дыхание было хриплым, прерывистым, каждый вдох обжигал легкие. Мир вокруг качался и двоился – гаражи плыли, сливаясь в темные пятна, редкие фонари превращались в расплывчатые световые шары.

Умираю… – пронеслось в спутанном сознании. Не мысль, а ощущение. Ощущение того, как жизнь утекает вместе с кровью, пропитывающей платье. Страх перед маньяком сменился более глубоким, первобытным ужасом – перед тем, что творилось внутри нее.

И тогда она ее увидела. Небольшую, старую кирпичную часовенку, притулившуюся в конце ряда гаражей, словно забытую временем. Окна были темными, но дверь… дверь стояла приоткрытой. Настежь. Как приглашение.

Спасение…

Вера не думала. Она просто ползла к этому темному прямоугольнику двери, как тонущий к берегу. Каждый метр давался нечеловеческим усилием. Холод внутри сковывал мышцы, яд жёг вены, жажда… Жажда стала невыносимой, сухой, выжигающей горло. Кровопотеря. Тело требовало жидкости, любой жидкости, чтобы восполнить утраченное.

Она вползла внутрь, перевалившись через порог. Запах пыли, воска и старого дерева ударил в нос. Темнота была густой, почти осязаемой, лишь слабый свет от уличного фонаря падал косыми лучами через открытую дверь, выхватывая скромный алтарь впереди. Тишина часовни оглушала.

Вера рухнула на каменный пол, едва не теряя сознание от боли и слабости. Жажда выжигала горло изнутри. Язык прилипал к нёбу, словно обернутый сухой тряпкой. Ее взгляд, безумный, отчаянный, метнулся по полу. И остановился.

У самого основания алтаря, в нише, стояла небольшая, простая каменная купель. И в ней… вода. Чистая, спокойная, отражающая слабый свет.

Не раздумывая, Вера поползла к купели. Инстинкт был сильнее веры, сильнее разума. Жажда выживания, физиологическая потребность заглушила все. Она добралась, судорожно ухватилась за холодный край камня.

Она зачерпнула воду ладонями. Святая вода? Возможно. Но для нее сейчас это была просто ЖИДКОСТЬ. Спасение от невыносимой сухости и жажды. Она жадно, с хлюпающими звуками, как умирающая в пустыне, поднесла ладони ко рту и стала пить.

Первые глотки принесли… мучительное облегчение. Прохладная влага коснулась пересохшего горла. На миг показалось – ад внутри чуть ослабел.

Но это была лишь иллюзия, короткая передышка перед новой атакой.

Жжение вспыхнуло почти сразу. Не в горле – глубже. Словно проглотила не воду, а раскаленную иглу, пронзившую все нутро. Оно потекло по пищеводу обжигая все на своем пути. И встретилось с тем холодным, чужеродным ядом, что уже разливался по ее венам.

Конфликт был мгновенным и жестоким.

Святая вода и вампирский яд вступили в войну прямо внутри ее тела. Жжение под кожей, которое было терпимым, вспыхнуло с невиданной силой, превратившись в огненную бурю. Казалось, ее вены буквально кипят от контакта двух несовместимых сущностей. Холод яда ответил пронзительной, костной ломотой, будто все суставы выворачивали наизнанку. Она вскрикнула, но крик превратился в хриплый, беззвучный стон.

Ей стало не просто хуже. Ей стало невыносимо.

Она отшатнулась от купели, опрокинувшись на спину. Вода, разлитая вокруг, казалась ей теперь не спасением, а ядом. Тело сотрясали судороги – то жаркие волны огня, то ледяные спазмы холода. Сознание, и так висевшее на волоске, начало рваться, как тонкая ткань. Темнота часовни сгущалась, наступала, поглощая слабый свет из двери. Звуки – ее собственное хрипение, тиканье старых часов где-то в углу – отдалялись, становились приглушенными, как будто кто-то наливал воду ей в уши.

Последнее, что она осознала перед тем, как тьма окончательно накрыла ее с головой – это парадоксальная, жуткая мысль, проскользнувшая сквозь боль и хаос:

Божье место… а внутри меня… теперь живет Дьявол…

И все. Сознание погасло. Тело Веры, изуродованное укусом, отравленное чужим ядом и опаленное святыней, обмякло на холодном каменном полу заброшенной часовни. Только слабый, хриплый выдох вырвался из ее губ, затерявшись в пыльной тишине. Темнота стала абсолютной.

Глава 2

Сознание вернулось не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна ледяного озера. Вера открыла глаза. Полумрак. Пыльные лучи слабого, предрассветного света пробивались сквозь грязное оконце часовни, выхватывая парящие в воздухе пылинки и грубые контуры скамеек. Она лежала на холодном каменном полу, тело – одна сплошная ноющая боль.

Жива.

Это осознание пришло без радости. Оно было тяжелым, как камень на груди. Жива, но как? Каждая клетка кричала о насилии. Шея пылала адским огнем – две точки входа, глубокие, воспаленные, пульсирующие с каждым ударом сердца. Холодный яд, впрыснутый вампирскими клыками, не исчез. Он затих, словно притаился, но ощущался – ледяной осадок в венах. Озноб сотрясал ее с ног до головы, зубы выбивали дробь.

Алкоголь… Алкоголь вышел. Полностью. Осталась только сухая, пугающая ясность похмелья, умноженная на травму и отравление. Голова гудела, но не от пьяного тумана, а от перегрузки боли и ужаса. Мысли были острыми, как осколки стекла, но хаотичными. Картины ночи – клуб, дворы, переулок, лицо, улыбка, боль – вспыхивали обрывками, и мозг отчаянно пытался оттолкнуть их, объявить бредом, страшным сном.

Не было. Этого не было.

Но тело не лгало. Боль в шее была слишком реальной. Синяки на плечах от ледяных пальцев проступали сине-багровыми пятнами. Платье – то самое черное, «утягивающее» – было порвано у плеча, испачкано грязью, запекшейся кровью и… чем-то еще, темным и липким, возможно, подтеком от разлитой святой воды или ее собственной слюной. Туфлей не было. Босые ступни были исцарапаны, в синяках и засохшей грязи.

С трудом, с тихим стоном, вырвавшимся сквозь пересохшие, потрескавшиеся губы, Вера поднялась на локти. Мир закачался. Голова закружилась так сильно, что ее едва не вырвало прямо на каменные плиты. Она глубоко, судорожно вдохнула пыльный воздух часовни. Запах воска и старости теперь казался не успокаивающим, а удушающим. Надо было уходить. Отсюда. От этого места, где она чуть не умерла, где выпила святую воду и почувствовала, как ее внутренности горят от конфликта святости и скверны.

Вера попыталась встать. Ноги не гнулись, как деревянные колодки, мышцы одеревенели от холода и напряжения. Она оперлась о стену, чувствуя шершавость старого кирпича под ладонью. Каждый шаг к открытой двери давался ценой невероятного усилия. Она шаталась, как после тяжелой болезни, едва волоча ноги. Предрассветный воздух снаружи был холодным и влажным, но по сравнению со льдом внутри он показался почти теплым. Она жадно вдохнула его, но это не помогло – легкие сжались спазмом, вызвав короткий, хриплый кашель.

И тут ее взгляд упал на какую-то тряпку, валявшуюся у порога часовни. Ее сумочка. Вера наклонилась, едва не падая, и подняла ее. Кошелек, ключи… ключи с глупой феей… телефон с потрескавшимся экраном – все было на месте. Абсурд. Ему нужна была только ее кровь, ее жизнь.

Она осмотрелась. И сердце екнуло, на этот раз – от странного, горького узнавания. Эти гаражи… этот двор… Она знала это место. Была здесь. Очень давно. Сквозь туман боли и шока прорвался обрывок памяти: бабушка, теплая рука в ее маленькой ладошке, они идут куда-то… Бабушка что-то рассказывает, указывая на часовенку. Что именно? Голос бабушки был теплым, но в нем звучала… предостерегающая нотка? Напоминание? Предупреждение? Смысл ускользал, как дым. Осталось только смутное ощущение чего-то важного и забытого, связанного с этим кирпичным убежищем. Зачем она открыта? Кто ее содержит?