Татьяна Лисицына – Я не могу проиграть! (СИ) (страница 39)

— Я изменила своё мнение. Во-первых, я не могу больше выступать, а во-вторых, я хочу приносить пользу, а в-третьих, я просто не могу сидеть без дела, когда ты столько работаешь.

Меня порадовало, что мама возвращается к работе. Я с удовольствием посмотрела на неё и в который раз восхитилась ей красотой. Сейчас, после пережитой болезни, в её лице появилась одухотворённость и мудрость.

— Ты очень красивая, мамочка, — я подошла к ней и поцеловала её.

— Я тебе о работе, а ты… — сказала мама, но я видела, что ей приятны мои слова.

— Я очень рада, что ты будешь заниматься с детишками. Надеюсь, они тебя полюбят.

— Я тоже надеюсь, даже купила книжку, как учить детей. Ведь я ничего не знаю об этом.

Некоторое время мы молчали, а потом мама неожиданно сказала:

— Вика, я бы хотела съездить завтра на кладбище, к папе. Я же не была там с самых похорон. Я столько раз просила у него прощения, а теперь хочу это сделать там, на могилке. И ещё надо посадить цветы.

— Хорошо, можем завтра с утра поехать. Я скучаю без него.

— Я тоже, — сказала мама и закрыла лицо руками.

Глава 26

Всю ночь накануне суда я проворочалась с боку на бок, но сон пришёл лишь под утро. Противный дребезжащий звонок будильника возвестил о начале нового дня, тоскливого и серого. Накрапывал мелкий дождик, над городом нависло серое удушливое небо. Я вышла на балкон и посмотрела на монастырь. Если бы я умела молиться, то просила бы Бога помочь любимому.

— Вика, иди завтракать, — услышала я мамин голос.

Наливая кофе, я разбила чашку, бутерброды остались нетронутыми. Мама, подперев голову, грустно наблюдала за моими беспорядочными действиями.

— Вика, может, на метро поедешь?

— Зачем? — удивилась я.

— Ты машину сможешь вести?

— Вести машину я смогу в любом состоянии, — успокоила её я и пошла собираться.

Стоя перед зеркалом, я тщетно пыталась сделать гладкую причёску из своих непокорных кудрей, но у меня то падала расчёска, то разваливался пучок. В конце концов, мама не выдержала и причесала меня сама. Чёрный брючный костюм подчеркнул моё измученное лицо и синяки от бессонницы.

— Да не волнуйся ты так, — пыталась успокоить меня мама. — Давай я поеду с тобой?

— Нет, ты уже не успеешь собраться.

Я схватила ключи от машины и пошла к лифту: спускаться пешком не было сил. В довершении всего машина не хотела заводиться, а потом я не заметила светофора и проскочила на красный свет, лишь чудом избежав аварии. «Надо было ехать на метро», — мрачно подумала я, пытаясь сосредоточиться на дороге. В зал суда я попала одной из последних. Села в первом ряду, поближе к тому месту, где за барьером будет сидеть мой Серёжка. Когда его привели, он улыбнулся мне, но я даже не смогла выдавить из себя улыбки. Я не могла отвести от него глаз: он был здесь, совсем рядом, и в то же время в другом мире.

— Встать, суд идёт!

В зал набилось много народу, почти не было свободных мест. Судья зачитал обвинение истца, сынка того алкоголика, который оказался в деревянном домике под Тулой, со смешной суммой денег в размере двухсот долларов вместо трёхкомнатной квартиры на Чистопрудном бульваре. Двое напарников Сергея после получения денег скрылись в неизвестном направлении. Квартиру перепродали гражданину Кошкину — маленькому пухлому человечку с бегающими глазками, который в случае расторжения договора должен получить свои деньги назад. Но цена квартиры в договоре, согласно оценке бюро технической инвентаризации, составляла двести сорок тысяч рублей, а Кошкин купил её по коммерческой стоимости, которая не соответствует оценке государством. Естественно, Кошкин, как и многие другие граждане, хотел сэкономить на комиссионных нотариусу и к тому же не хотел показывать налоговой инспекции, откуда у него такая сумма денег, поэтому в договоре купли-продажи показал стоимость по справке. Таким образом, десятки тысяч долларов повисли в воздухе. Обстановка была крайне напряжённой. Свидетели давали показания, Иван Сергеевич чётко вёл линию защиты. Иногда мне казалось, что всё пропало, иногда, что Сергея отпустят, и мы вместе выйдем из этого мрачного здания.

Судья предоставил слово адвокату обвиняемого. Иван Сергеевич изложил свою версию. Согласно ей, Ковалёв Сергей был представлен неопытным маклером, который взялся продавать квартиру и попал. Два его напарника, они были названы, как директор и менеджер агентства, в которое пришёл работать бедняга Сергей, занимались квартирами, где собственниками являлись одинокие пьющие люди. Сергею поручили добиться от хозяина согласия обменять квартиру на коттедж в Тульской губернии с доплатой, которой должно хватить до конца его дней. Сергей работал за вознаграждение в размере трёхсот долларов, никаких договоров не читал и то, что коттедж оказался развалившимся домом без удобств понятия не имел.

Мой любимый сидел, опустив глаза, всем своим видом выражая смирение и раскаяние. Только иногда, когда был уверен, что на него никто не смотрит, бросал на меня насмешливый взгляд, как бы спрашивая: «Ну, как спектакль?».

Когда ему дали слово, он встал и тихим бесцветным голосом подтвердил, что совсем недавно начал заниматься продажей недвижимости и понятия не имел, кто получил деньги. Его задача заключалась в том, чтобы уговорить хозяина подписать какие-то бумаги, а какие именно, Сергей не вникал. За работу получил обещанные триста долларов. Слушая его, я с трудом удержалась от смеха, вспомнив новенький Мерседес и ужины в дорогих ресторанах.

Судья объявил перерыв, и суд удалился на совещание. Я пробилась к Ивану Сергеевичу.

— Вы были великолепны, как всегда, — сказала я в полном восхищении.

— А ты плохо выглядишь, — он обнял меня за плечи. — Пойдём в буфет, выпьем кофе, а то ещё в обморок упадёшь.

— Его выпустят? — спросила я, когда мы уселись за столик.

— Тише, — Венский обеспокоенно посмотрел по сторонам. — Совсем не выпустят, но если будет так, как я предполагаю, дадут года два.

— Два года! — вскрикнула я. — Этого не может быть?!

— Что такое два года в вашем возрасте?! Считай, его в армию забрали.

«Я умру за два года», — мрачно подумала я, внезапно осознав, какой глупой оптимисткой я была, надеясь выйти с ним под руку из здания суда.

— Ну же, Вика, перестань, — Иван Сергеевич не отрывал от меня внимательных глаз. — За два года многое в твоей жизни может измениться.

Я понимала, он намекал на то, что я могу встретить кого-нибудь и забыть Серёжку.

С замиранием сердца я слушала слова судьи: «Суд приговаривает Ковалёва Сергея Ивановича к двум годам лишения свободы в колонии общего режима».

«Вот и конец надеждам», — подумала я и подняла на Сергея глаза, в его взгляде была странная покорность. Он долго смотрел на меня, видимо прощаясь, пока его не увели. Люди медленно расходились, а я всё сидела в кресле, пытаясь смириться с тем, что я должна жить дальше, а Сергей будет в тюрьме. А кто знает, что будет через два года? Я никогда не пыталась заглянуть в будущее. Тут за последний год столько всего случилось.

Иван Сергеевич сел рядом со мной, положив свою тёплую ладонь на мою руку, сжимавшую подлокотник кресла.

— Вика, я сделал всё что мог, но его не могли отпустить.

— Я знаю.

— Два года пройдут быстро, если ты будешь его ждать, — продолжал Иван Сергеевич. — Только вот стоит ли. Тебе ещё так мало лет, а он вернётся оттуда злым на весь мир, а тебе нужен хороший светлый мальчик, вроде тебя самой. Я уже говорил тебе, что не хотел бы, чтобы моя дочь была на твоём месте, но почему-то хотел бы, чтобы она походила на тебя.

— Спасибо, — я через силу улыбнулась.

— Ты заслуживаешь лучшей судьбы, помни об этом, — он вздохнул и поднялся. — Пойдём, хватит уже здесь сидеть.

Дома я долго принимала горячую ванну, слёз не было, но отчаяние держало в тисках, словно в тюрьму посадили меня. Я не знала, как прожить без любимого эти два года. Если бы можно было заснуть и не думать, не вспоминать наши встречи, не тревожиться о нём. Мама несколько раз подходила к двери и заговаривала, видимо, боялась за меня. Когда я вышла и легла на диван, мама села рядом:

— Что мне сделать для тебя?

А что тут можно сделать?! Мне никто не поможет, кроме меня самой. Надо учиться жить без него. Быть сильной, как говорил папа. «Девочки с именем Виктория никогда не сдаются»

Сегодня можно поваляться, а завтра с утра на работу, вечером за учебники, на ночь пробежка вокруг озера. Если я забью делами все свои дни, время пройдет быстро, и он вернется. Мой взгляд коснулся рояля.

— Мамуль, можешь мне поиграть?

— Конечно. Что ты хочешь услышать? — спросила мама.

— Начни с Бетховена. Он хорошо на меня действует.

— Патетическая соната?

— Было бы чудесно.

Дни летели так быстро, что я не заметила, как наступил июнь и начались выпускные экзамены. Я с трудом успевала штудировать учебники, готовить кафе к открытию, да ещё иногда ездить за цветами в совхоз. Спала я не больше шести часов в сутки, но чувствовала себя удивительно бодро: дела шли хорошо. Мама занималась с учениками. Смешные мальчики и девочки приходили к нам домой, с благоговением подходили к роялю и извлекали ужасные, как мне казалось звуки, но мама называла их способными и гордилась их успехами. Я была рада, что она занята делом, вид у неё был довольный, она много занималась самостоятельно, отрабатывая технику, видимо, всё-таки не оставляла мечты вернуться к выступлениям, хотя никогда не заговаривала об этом.