Татьяна Лисицына – Я не могу проиграть! (СИ) (страница 20)

Вера Ивановна покачала головой.

— О чём ты говоришь? Скоро сама увидишь. Когда её уволили с работы, её психическое состояние ещё ухудшилось. К тому моменту она уже думала, что с тобой что-то произошло, раз ты не подаешь никаких вестей.

— Но я же писала ей! — выкрикнула я.

— Она ничего не получала, кроме письма, в котором ты сообщила, что уезжаешь на юг. Она всё время говорила о тебе и постепенно убедила себя, что виновата во всем. Думаю, что и Николай убеждал ее в этом. А когда чувство вины стало непереносимым, она выпила упаковку снотворного.

— Мама хотела… — я не могла выговорить эти страшные слова.

— Её нашла соседка, которая у вас убиралась, у неё был ключ, она вовремя вызвала скорую помощь. Её успели спасти. После этого Николай упрятал её в сумасшедший дом.

— Какой ужас, этого не может быть. Это не мама. Мама всегда была такой жизнерадостной. Я была уверена, что у нее все хорошо.

— Сейчас она в больнице, ей колют какие-то сильные препараты, она никого не узнает. Лечащий врач говорит, что у неё нет больше желания жить. Николай к ней не приходит. Посещает только лечащего врача.

Вера Ивановна замолчала, а я неожиданно вспомнила, как мама выходила на сцену, гордо садилась за рояль, пальцы бегали по клавишам, лилась чудесная музыка. Больше она не играет. Оказывается, последние слова я произнесла вслух.

— Она больше не живёт, — тихо сказала Ольга.

— Это всё из-за меня. Если бы я тогда не уехала, все было бы иначе. Во всём моя вина, — я закрыла лицо руками.

— Вика, не надо брать на себя лишнее. Это её вина, она в ответе за всё, и если бы она была сильным человеком, то не сломалась бы так легко, — спокойно сказала Вера Ивановна.

— Но если бы я осталась дома…

— Не думаю, что ты смогла бы что-то изменить. Ты была там, где была и теперь уже слишком поздно говорить о том, что могло быть, — на глазах Веры Ивановны появились слёзы. — И боюсь, слишком поздно её спасать. Мы потеряли её.

— Нет! — закричала я и вскочила со стула. — Не говорите так! Я должна её спасти!

Я начала метаться по кухне. Вера Ивановна и Олечка грустно наблюдали за мной.

— Сядь, Вика, — попросила Вера Михайловна. — И расскажи нам, где ты была.

Я послушно села и задумалась. Рассказать?! Каким пустым и ненужным казалось мне теперь всё, к чему я стремилась: моя самостоятельность, работа, деньги, о которых я мечтала. О чём рассказывать? Неожиданно прошли все мои обиды на маму. Если бы только можно было вернуться в прошлое, я бы поступила по-другому. Я бы не поехала на юг с Вадиком, я осталась бы дома и, возможно, уговорила бы маму подождать со свадьбой. Я же предпочла сбежать. Как будто можно убежать от воспоминаний? Они часть меня, и какая разница, где я находилась, всё равно думала об этом.

начала рассказывать о работе, нашей дружной маленькой команде. Сказала, что снимаю квартиру и купила машину.

— И сколько же ты зарабатываешь на этих цветах? — спросила удивленная Вера Ивановна.

Я ответила честно. Она округлила глаза: её зарплата главного инженера, была в несколько раз меньше моей.

— Господи, что же в мире творится, — вздохнула она. — Но ты молодец. Я не ожидала. Просто бизнес-леди.

— Нет, мне повезло с ребятами, они здорово меня поддержали. Да и машина досталась недорого: человеку деньги были очень нужны.

— Вика, а на машине покатаешь? — совсем по-детски спросила Олечка.

— Конечно, хочешь прямо сейчас?

Ну уж нет, давайте завтра, уже поздно. Вика, оставайся у нас ночевать. Куда ты поедешь так поздно? - вмешалась Вера Ивановна.

— Спасибо, но мне завтра очень рано вставать, и я не хочу вас беспокоить.

— Рано, это во сколько? — спросила Оля.

— В пять.

— Ничего себе, — охнула Вера Ивановна. — Конечно, такие деньги легко не достаются.

Я записала адрес больницы и уехала, пообещав больше не пропадать и держать их в курсе.

Всю ночь я не сомкнула глаз, утром встала зарёванная и сонная. С трудом добралась до подвала, чтобы выдать девочкам цветы. По дороге в больницу так волновалась, что чуть не попала в аварию, а когда вышла из машины, то никак не могла унять дрожь в коленях, стоя перед унылым зданием грязно-жёлтого цвета с решётками на окнах. Страшно подумать, что где-то там моя мама. Наконец, я собралась с духом и вошла. За столом молоденькая девушка в халатике. Я подошла к ней и молча смотрю. В горле ком.

— Вы к кому? — спрашивает она.

— К Алябьевой.

— К Алябьевой? — переспрашивает девушка, и её глаза округляются, а выражение лица становится озабоченным. — А вы кем ей приходитесь?

— Я её дочь.

— Дочь? Я не уверена, что Алябьевой разрешены посещения. Я сейчас уточню.

— Что с ней? Ей так плохо?

В этот момент по коридору протопала, шаркая ногами, старушка с пластмассовым ведёрком и совком, видимо впавшая в маразм.

Уставившись на неё, я отвлеклась от девушки, которая начала звонить по телефону. Появилась другая больная: раскинув в стороны руки, как крылья, с отрешённым лицом, она прошла мимо нас.

— Что она делает? — спросила я в ужасе.

— А-а, — девушка улыбнулась. — Это тётя Маша, она себя бабочкой представляет, вот и летает здесь иногда. Да вы не бойтесь, она тихая.

— Девушка, вы дочь Алябьевой? — передо мной вырос мужчина в белом халате лет тридцати пяти. Козлиная бородка, жиденькие прилизанные волосы и странноватый бегающий взгляд.

— Да.

— Я её врач. Пойдёмте в кабинет. Сначала нужно поговорить.

Я послушно пошла за ним. В кабинете он уселся за стол и указал мне на стул напротив.

— Иван Иванович.

— Виктория, — нехотя отозвалась я.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросил он.

— Да какая разница?! Только вчера узнала, что маму отправили сюда. До моего отъезда она была совершенно здорова и никогда не страдала психическим расстройством. Я хочу её видеть и разобраться, почему она здесь, — выпалила я на одном дыхании.

— Вы показались мне слишком молоденькой, а ваша мама серьёзно больна, и я боюсь, это окажется слишком сильным для вас потрясением, — вкрадчиво проговорил врач, не глядя мне в глаза.

— Все в порядке. Вы можете сказать правду.

— Как я уже сказал, ваша мама, к моему великому сожалению, очень больна, и мы к ней никого не пускаем, но сделаем для вас исключение. Мы поместили её в специальную палату, поскольку она пыталась повторить попытку суицида. Еще она отказывается от еды, мы вводим ей питательные вещества внутривенно, и… — он запнулся. — Мы вынуждены её привязать, чтобы она не натворила чего-нибудь. В целях её же безопасности, понимаете?

Я закрыла глаза, чтобы не видеть его бегающих глазок.

— Вам плохо? — участливо проговорил Иван Иванович.

— Всё нормально, продолжайте, — я заставила себя посмотреть ему в глаза.

— Ваша мама сильно изменилась с тех пор, как вы виделись. Вы, понимаете, о чём я?

— Нет, — покачала я головой. — Когда мы встречались в последний раз, она выглядела прекрасно.

— Я думаю, может быть, вам не стоит сегодня…

— Стоит, — я вскочила со стула, подумав, что этот странный врач препятствует моему посещению, и это вряд ли продиктовано заботой обо мне.

Ему пришлось тоже подняться.

— Я хотел как лучше. И ещё: обещайте мне, никаких истерик. Вы не должны её волновать.

— Хорошо.

Мы подошли к палате. Он вошёл первым, я следом. Кроватей было три, но только одна была занята. То, что безжизненно лежало на кровати, окутанное сетью трубочек, никак не могло быть моей мамой. Я подошла ближе. К сожалению, это была моя мама, вернее то, что от неё осталось. Отчаяние нахлынуло на меня, пригвоздив к стулу возле кровати. Врач дотронулся до моего плеча.

— Вы ещё останетесь?