Татьяна Лисицына – Я не могу проиграть! (СИ) (страница 13)

— О чём задумалась, красавица? — голос Екатерины Ивановны отвлёк меня от моих мыслей. Я и не заметила, что мы остались одни.

— Я? Думаю как у вас всё чисто и аккуратно, — быстро нашлась я. — Не могла же я признаться, что размышляю, почему она не вышла замуж. — Очень вкусные пирожки. И, вообще, спасибо вам за все.

— Да ладно. Главное, чтобы ты моего сыночка не обижала.

— Ну да, обидишь его, как же?! Он умеет за себя постоять.

— Умеет, да только с тобой он стал совсем мягким, почти плюшевым.

— Это плохо? — спросила я.

— Если ты его бросишь, даже не знаю что и будет. И вообще, всё это так рано…

К счастью, для меня вошёл Вадик и избавил меня от продолжения щекотливого разговора. Я поспешно вышла из-за стола. В ванной была моя зубная щётка, на крючке висели моё полотенце и халат.

«Похоже, что я вышла замуж и не заметила этого», — подумала я, включая воду.

Глава 10

Жаркий август проходил в бойкой торговле. Мы стали больше закупать цветы в совхозе: летать в Сочи оказалось накладно. Я уже привыкла к такому образу жизни, и он начал мне нравится. Но особенно грела душу та кучка денежных купюр, которая постоянно росла, говоря о том, что уже скоро я смогу жить самостоятельно. Розы перестали колоться, ноги стали меньше уставать, а по красоте составляемых букетов я превзошла всех на рынке. Мои отношения с Вадиком оставались тёплыми и ровными: мы редко ссорились. Мне по-прежнему были приятны его ласки и его внимание, но я чувствовала, что расставания не избежать. Екатерина Ивановна относилась ко мне как к дочери, и я представляла, какую обиду нанесу им своим уходом.

Я по-прежнему не могла заставить себя встретиться с мамой и объяснить ей моё поведение, и это очень мучило меня. Я боялась, что под её натиском я всё брошу и вернусь, а потом буду ругать себя за слабость. Я писала ей письма, что у меня всё хорошо: жива, здорова, работаю. Домой я больше не заходила, опускала письма в почтовый ящик и, как преступница, убегала, боясь встречи с мамой или соседями. Иногда меня посещала дикая мысль, что если бы могла, я бы организовала собственные похороны, а потом, изменив внешность, начала бы новую жизнь.

До первого сентября оставались две недели. Для себя я точно решила, что не вернусь в школу, а буду работать: я уже с трудом представляла себя за партой. Но как сказать об этом Вадику и Екатерине Ивановне?! Последовал бы неминуемый скандал, а я боялась остаться без поддержки. Вадик нужен был мне для работы. Я привыкла к нему, у него были свои обязанности, и я не могла потерять его совсем. И тогда я придумала следующее: вместо того, чтобы стоять на рынке, можно нанять продавца, а чтобы не летать в Сочи, попробовать договориться с кем-нибудь из экипажа, чтобы мы подъезжали за коробками с цветами. Конечно, всё это должно оплачиваться, и денег стало бы меньше, но у нас освободилось бы время. Я бы взяла на себя закупку цветов в подмосковных совхозах, а Вадик мог бы учиться, а после школы приезжать на рынок. Вдохновлённая своим новым планом я пришла на кухню, где Вадик курил в одиночестве и кратко изложила суть дела. У нас ещё было две недели, чтобы всё организовать, но мой партнер неожиданно взорвался:

— Хватит фантазий! Мы работаем до сентября, а потом идём в школу! — его голос звучал раздражённо.

— Ты пойдешь в школу, а я останусь и буду работать, а ты будешь помогать мне в свободное время. У меня уже достаточно денег, чтобы съехать отсюда.

— Деньги! — заорал он. — Ты помешана на деньгах! Тебе нужны только деньги!

— Не только, — возразила я. — Мне еще нужно стать самостоятельной.

— Самостоятельность! — скривился он. — Это ещё один конёк, на котором ты ездишь. Да на кой чёрт она тебе нужна? Почему ты не можешь жить, как твои ровесницы? Придёт время — будешь работать и будешь самостоятельной, тебя просто жизнь заставит. Так нет, тебе это надо делать сейчас, когда нужно учиться, чтобы стать хоть кем-то в этой жизни. Если хочешь знать, я устал от цветов, от ранних подъёмов и толчеи на рынке. Ты всё время пытаешься прыгнуть выше головы. Почему мы не можем сидеть с тобой во дворе с ребятами и петь песни под гитару? — он уже почти кричал на меня.

Никогда до этого я не видела Вадима в такой ярости.

— Мне неинтересно тусоваться во дворе, а ты можешь идти хоть сейчас.

— Неинтересно ей?! А что тебе интересно? Рубли считать на рынке и общаться со всякой швалью? Это тебе греет душу? Может для тебя, выросшей в интеллигентной семье, это в кайф? Может, ты тащишься от этого? Ты ещё на панель пойди! — Вадик нервно вытащил еще одну сигарету из пачки.

Я решила разговаривать спокойно, в конце концов, меня научили держать себя в руках.

— Вадим, на какой вопрос ты хочешь первым услышать ответ? — на моих губах играла полуулыбка.

— Почему ты такая? — он бросил сигарету в пепельницу и, подойдя ко мне, схватил меня за плечи. — Почему, Вика?

«Ну, вот и развязка», — вяло подумала я. «Теперь у меня есть повод уйти»

Я высвободилась. Хотелось сначала выяснить: какая муха укусила Вадика.

— Что с тобой? Ты заработал денег и ещё заработаешь, ели захочешь. Можешь, матери помогать, чтобы она не гробила себя на работе. Да и учиться можно, если очень захочешь. Только ты не хочешь, тебе песенки захотелось петь с ребятами во дворе на грязной лавке. Скатертью дорога, — я встала.

— Сядь! — он насильно усадил меня на табуретку. — Вика, я устал от твоей самовлюблённости и эгоистичности. Ты думаешь только о себе, о своих планах, своих переживаниях. Тебе нет дела, что чувствуют другие люди. Другие люди идут на жертвы ради того, чтобы тебе было хорошо. Но ты ничего не замечаешь!

— Другие это кто? Ты во множественном числе?

— Не только я, это ещё и наши матери. Тебе нет дела до своей, ты даже не знаешь, что она чувствует после ухода из дома единственной дочери. Ты не знаешь, как переживает моя мать, вынужденная тебя скрывать. А может, тебя уже с милицией ищут? Ты никогда не думала, что твоя мать может отказаться от тебя, и тебя отправят в интернат? Ты же несовершеннолетняя. — Я молчала, не зная, что сказать: такие мысли не приходили мне в голову. — Тебе лучше вернуться домой, — сказал Вадик, глядя в окно.

Я оказалась совершенно не готова к такому разговору. До меня никак не доходило, что Вадик, которого я с детства считала своим другом и с которым жила почти три месяца, как с мужем, так плохо думает обо мне. Его слова вонзились в меня как иголки, причиняя почти физическую боль. Похоже, его уже тяготила неопределённость наших отношений. Конечно, мне надо уйти. Но я сидела, как будто у меня отнялись ноги и только мысли блуждали по кругу. Куда идти? Домой? Ни за что. Я должна остаться одна и всё обдумать. Удар был неожиданным и болезненным: мы так долго были вместе, и я привыкла к Вадику. Но после таких слов остаться невозможно. Ещё не хватало быть обузой. Я медленно сосчитала до трёх и заставила себя подняться и пойти в нашу, теперь уже бывшую, комнату. Мне никто не мешал, Вадим по-прежнему сидел на кухне. Я разделалась с вещами, свалив их кое-как в сумку, мне было не до аккуратности, и переоделась в джинсы и футболку. С сумкой в руках я заглянула на кухню. Вадик, ссутулившись, сидел на том же месте, не меняя позы.

— Я ухожу, — бросила я с порога. — Можешь возвращаться к игрушкам и тетрадкам.

— Надеюсь, ты идёшь домой?

— А я надеюсь, что тебя больше никогда не будет волновать вопрос «куда я иду». Спасибо за приют, передавай привет маме. Я больше не буду беспокоить вас, — я быстро повернулась для того, чтобы скрыть слёзы, которых он не должен видеть. Сильные девочки не плачут.

Я вышла, прикрыв за собой дверь. Меня никто не остановил, и я стала медленно спускаться по лестнице, тяжёлая сумка била по ногам. Я не знала ни одного человека к кому бы я могла пойти. Вышла из подъезда и села на скамейку в другом дворе. Всё кончено!

Не знаю, сколько я сидела, перебирая в памяти недавние события и восстанавливая их шаг за шагом. Больше всего меня задели его слова о моей самовлюблённости и эгоистичности. То ли я этого за собой не замечала, то ли он просто понял, что я не люблю его и не могу ответить на его чувства. А любил ли он меня на самом деле? И мог ли мужчина отпустить девушку в ночь, даже не интересуясь, куда она пойдёт? Может быть, ему было просто удобно со мной? Сначала мы развлекались на юге, я спала с ним, он чувствовал себя мужчиной, я ничего не требовала взамен. Потом я придумала, как нам заработать денег, вкалывала вместе с ним, продавая цветы и при этом была весела и доступна. Наверно, ему просто стало неинтересно со мной. Я сидела и терялась в догадках, что произошло с Вадиком, а на город надвигалась ночь. В окнах начали гаснуть огни, счастливые обладатели кроватей ложились спать. В моём распоряжении оказалась только жёсткая скамейка. Можно было бы вернуться домой, но, если уж решила стать взрослой, значит, надо идти до конца. Нужно доказать самой себе, что я всё смогу и никаким жизненным неудачам меня не сломить. «Вадик, наверное, уже ложится спать», — подумала я и сказала себе: «Стоп! Я не стану думать о нём, он этого не заслуживает. Пусть катится в школу»

Вспомнился вокзал. Там можно сдать сумку в камеру хранения и поспать в кресле до утра, а утром я что-нибудь придумаю. Из всех вокзалов я выбрала Павелецкий и едва успела на пересадку. Времени было около часа ночи. Долго же я сидела на скамейке, хорошо, что на метро успела. На вокзале было шумно и душно, но обычная сутолока совсем не раздражала меня: наоборот, отвлекала от Вадика. Мне нравилось, что вокруг меня люди. Я бросила сумку в камеру хранения, спрятала деньги в джинсы и, набрав кодом, день моего рождения, захлопнула дверцу. При мне осталась маленькая сумочка с косметикой и уютный кардиган. Со свободными руками я почувствовала себя лучше и решила привести себя в порядок. В туалете я причесалась, подкрасилась, улыбнулась своему отражению. Сидеть в кресле не хотелось, моя душа требовала движения, поэтому я решила прогуляться. Выйдя на свежий воздух, я вдохнула полной грудью и подумала, что теперь я абсолютно одна и готова к новым переменам.