Татьяна Лисицына – Я не могу проиграть! (СИ) (страница 12)

Впрочем, у меня были профессиональные успехи: я научилась делать букеты, украшать их бантиками и завитушками, это приносило дополнительные деньги за упаковку, хотя и выглядело вульгарно. И еще: когда я поняла, что денег не будет так много, как я ожидала, мы докупили цветы в подмосковном совхозе и разнообразили наш ассортимент. Я вполне освоилась на рынке, знала, как зовут соседей, но разговаривать нам было не о чём, кроме как попросить друг друга присмотреть за цветами, когда нужно отлучиться. Я начала курить, это помогало снять напряжение и заполнить паузы между покупателями. Мне казалось, что, стоя за прилавком, я испытывала всё сразу: боль, отчаяние, вину и жалость к себе. В глубине души я по-прежнему оставалась домашней девочкой из интеллигентной семьи.

Как-то после очередного покупателя, который купил много роз, к нам подвалил свирепый кавказец.

— Почём продаёшь? — рявкнул он, обращаясь к нам.

Испытывая неприятное чувство страха, я назвала цену, благоразумно завысив её.

— Ты что, женщина?! — придвинулся он ко мне, обдав винным перегаром и табаком.

— Держите наши цены! На хрен торговлю сбивать?! Ты поняла меня? — он схватил меня за руку.

— Отпусти её! — вступился Вадик.

— Я всё сказал! Ещё раз такое будет, больше здесь торговать не будете, ясно?

Не дожидаясь ответа, он удалился, чувствуя себя хозяином этого кусочка земли, называемого рынком.

— Сволочи, — я потёрла руку.

— А он дело говорит, — неожиданно сказала тихая армянка слева. — Поднимите цену, больше заработаете, и другим мешать не будете.

— Вы думаете? — интеллигентно поинтересовался Вадик. — Дело в том, что южная роза плохо стоит в воде, поэтому цена низкая.

— Какая кому разница, сколько она стоит — продали и забыли, — отрезала армянка. — Ваше дело — деньги снять, а не заботиться о покупателе, который попадается на дешевку.

— Пожалуй, они правы, — шепнула я Вадику. — Если мы хотим здесь работать, придётся играть по их правилам. К сожалению, мы слишком слабы, чтобы устанавливать свои.

— Вот, позор! Какие-то уроды будут диктовать свои условия, — слишком громко возмутился Вадик.

— Тихо, — прижала я палец к его губам. — Разбираться будешь в школе с пацанами, а здесь молчи. К тому же не вижу ничего плохого заработать больше. Посмотри, роз осталось не так много, можно попробовать.

Мы подняли цены, это затормозило торговлю, но всё равно южные розы продавались хорошо. Через три дня мы распродали остатки южных роз и закупили дешевой гвоздики.

Это было интересное время, я считала, что провела его с большей пользой, нежели в школе. На улице, в пыли и грязи, с исколотыми в кровь руками и карманами, набитыми денежными купюрами, я гордилась собой. У меня никогда не было столько денег, но в тоже время я понимала, что опустилась вниз, потеряв что-то очень ценное, может быть, это и был тот самый социальный статус, над которым я раньше смеялась. Один раз мне приснился сон, что я стою за прилавком, а ко мне подходит моя мама, красиво одетая и причёсанная, и, покачав головой, уходит, а я бегу за ней, но не могу догнать. Я проснулась в слезах и долго лежала без сна. Но я не делала ничего плохого. Как мне убедить ее в этом, если такое случится на самом деле?

Я с интересом наблюдала за людьми, окружающими меня на рынке: вот бомж, сладко спящий на картонке, а вот старушка-попрошайка, каждый день исправно обходящая цветочные ряды, а вот кавказцы, приехавшие в Москву заработать, и ведущие себя не как гости столицы, а как её хозяева. Это был совершенно другой мир, отличный от музыки, книг и школы, и я училась в нём выживать. Моя новая жизнь началась здесь: на асфальте, где я наспех ела грязными руками и училась быть взрослой.

Когда мы распродали все и решили ехать обратно, оказалось, знакомый Екатерины Ивановны едет в Краснодар к родственникам и согласен взять нас, если мы оплатим бензин.

Как же отличались мы от тех детей, которые были здесь совсем недавно. Мы стали увереннее и равнодушнее, а уж о романтике в наших личных отношениях говорить не приходилось. Вадик перестал казаться мне милым, а стал партнёром по бизнесу. Общее дело и общий кошелёк, не хуже бытовых трудностей, убивает любовь. Теперь мы говорили о чём угодно, кроме любви, о ценах на цветы и продукты, о прохожих и погоде. Впервые в моей жизни у меня были деньги, которые я могла тратить и никого не спрашивать. Моё желание жить самостоятельно было настолько сильным, что я не побаловала себя никаким подарком, отложив все покупки до лучших времён.

Перед отъездом я решила зайти домой за вещами, мне отчаянно хотелось оказаться хотя бы ненадолго в знакомой обстановке. Подняв трубку, я набрала знакомый номер и, услышав длинные гудки, почти бегом побежала по знакомым улицам. Ком в горле и слёзы на глазах мешали открыть хитрый замок, который поставил папа на случай прихода незваных гостей. В квартире было тихо, и, если бы мама в тот момент оказалась дома, я бросилась бы к ней на шею, но дома никого не было, лишь незнакомый галстук, небрежно оставленный в спальне, напомнил мне, что всё изменилось. Я ходила по комнатам и ласкала взглядом знакомые вещи, испытывая лишь одно желание — вернуться домой, но только чтобы всё осталось по-прежнему. Жить с чужим человеком, вторгнувшимся в нашу жизнь, я не могла. Выйдя на балкон, мой взгляд упал на монастырь, и я почувствовала странное желание обратиться к Богу, верить в которого так и не научилась. Мне так нужна была поддержка, но в этой жизни мне никто не мог помочь кроме меня самой. Вздохнув, я пошла в свою комнату, собирать вещи. А потом долго сидела за письменным столом и сочиняла письмо маме, думая о том, что она перестала быть мне родным человеком, предав сначала папу, а потом и память о нем. Я никогда не смогу относиться к ней, как раньше. В нескольких фразах я сообщала, что у меня есть работа и жильё, что я здорова и счастлива и не собираюсь возвращаться домой. Оставила письмо на кухонном столе, не думая, что оно может попасть в чужие руки.

На следующий день к вечеру, мы были уже в Сочи и обсуждали дальнейшие планы по продаже роз с Марией Васильевной, которая была удивлена нашим возвращением с деньгами. Решив дела, мы отправились к морю и до изнеможения плавали и ныряли, смывая московскую пыль. Потом мы долго сидели, любуясь тонущем в море солнцем, и обнимались. Когда стало прохладно, мы отправились в кафе поесть шашлыков и выпить вина.

— За тебя! — поднял Вадик бокал, глядя мне в глаза.

— За нас! — не согласилась я. — За нашу общую победу! Если бы ты тогда не начал так ловко торговать, я бы не вылезла из-под прилавка.

— Да ладно тебе, — смутился Вадик. — Знала бы ты, как я до сих пор себя чувствую на рынке.

— Ну, по тебе это не видно. А я уже привыкла. Главное, что мы делаем деньги.

— Главное, что мы вместе, — поправил меня Вадик.

Жаль, что я не считала это главным, поэтому промолчала.

— Знаешь, я всё время ждал, что ты сломаешься, будешь жаловаться, а ты, стиснув зубы, молчала и делала дело. Я видел, как ты уставала, как тебе было тяжело, но ты держалась молодцом. Оказалось, я совсем не знал тебя. Я считал тебя избалованной девчонкой и даже не мог представить, что ты такая.

— Надеюсь, ты не разочарован? — его слова были мне приятны.

— Нет, очарован ещё больше, — он поцеловал мне руку. — Эти маленькие исколотые пальчики делали шикарные букеты.

Он начал целовать один палец за другим, а я смутилась, снова почувствовав нежность к нему.

— Перестань, на нас смотрят, — я отняла руку. — В Москве ты вёл себя иначе.

— Ха, в Москве я уставал как собака. Но твоя стойкость поддерживала меня. Ты умеешь быть и очаровательной, и деловой.

Я сидела с бокалом в руке и смотрела на плескавшееся внизу море и чувствовала себя почти счастливой.

— Ты счастлив? — неожиданно спросила я Вадика.

— Конечно, счастлив. Сижу у моря с красивой девушкой и запиваю вкусный шашлык домашним вином.

— Как всё просто, — вздохнула я. — А у меня всегда что-то мешает радоваться жизни.

— Это пройдёт, — авторитетно заявил мой друг.

— И когда же?

— Когда допьём бутылку, — улыбнулся Вадик.

— Очень мило, — фыркнула я. — Вот люди и спиваются. С каждым бокалом жизнь становится всё лучше и лучше.

— Да ладно тебе, я пошутил. Я счастлив, потому что я с тобой. Я вижу твои глаза и твою улыбку, могу коснуться твоей руки, и ты моя, единственная и любимая.

Я опустила глаза: с некоторых пор меня стали раздражать разговоры о любви.

— Пойдём лучше потанцуем, — предложила я.

Три дня на море пролетели быстро. Отдыхать не работать: на рынке день тянется как резиновый, а на море кажется: несколько раз искупались, а солнце уже садится.

Нагруженные цветами, мы вернулись в Москву. В этот раз роз было намного больше, из аэропорта пришлось взять такси. Екатерина Ивановна встретила нас пирожками с мясом и картошкой. Жаренные в масле, с восхитительной, румяной корочкой, они таяли во рту. Отправляя в рот пятый пирожок, я оглядывала маленькую чистенькую кухню. Мама Вадика прекрасно вела хозяйство: обеды превосходны, квартира чисто убрана, постельное бельё накрахмалено. Странно, что она так и не вышла замуж. Моя мама вряд ли могла сварить простенький супчик, а уж до уборки никогда не опускалась. Интересно, кто у них там сейчас убирается? Наверное, опять наша соседка, которой не хватает маленькой пенсии.