Татьяна Лакизюк – Хроники Драгомира. Том пятый «Там свет погаснет навсегда» (страница 12)

Эгирин помахал рукой собравшимся зевакам и направил лунфилет в Смарагдиус. Его решили посетить первым, чтобы прихватить с собой Сентарию, Аметрина и их очаровательную дочурку Аксинию. Аметрин с раннего утра был там – проверял караулы. Сентария, конечно же, увязалась за ним, чтобы еще раз побывать в любимой Флорессии.

Через некоторое время Луна заметила, что на борту лунфилета стало подозрительно тихо. Подлетев поближе, она вопросительно уставилась на притихших детей. Взгляд переместился на Фиччика, и изумление в глазах сменилось пониманием. Она тут же сообразила, что произошло.

Взлетев на борт, ушастый хранитель незамедлительно направился к огромной подушке, приготовленной специально для него. Деловито прощупал бока, оценил мягкость, втянул носом свежайший аромат, исходивший от трав, набитых внутрь подушки, и, решив, что все подходит для его величественной персоны, тут же растянулся на ней во весь рост. При этом он успел полусонно пробубнить:

– Тому, кто будет мешать мне спать, не видеть самого вкусного мороженого до следующего праздника.

Дети, приготовившиеся провести время с пользой (с их точки зрения), то есть визжать от удовольствия, горланить песни или охать и ахать, заметно приуныли. Они хотели получить максимум эмоций от полета, но теперь, когда перед носом замаячила перспектива получения вкуснейшего мороженого, которое умел делать только Фиччик, они не знали, что и выбрать. Благодаря врожденному кулинарному чутью хитрец давно научился создавать настоящие шедевры, смешивая в одной креманке разные виды мороженого, добавляя к нему шоколадную крошку, печенье, бисквиты, ягоды, фрукты, сладкие и кислые сиропы, и даже сыр и соль. Полученное лакомство гарантированно отправляло вкусовые рецепторы в блаженный обморок. И Фиччик знал, что больше никто не может превзойти его способности, и, конечно же, не стеснялся этим пользоваться. Вот и сейчас, решив поспать, Фиччик всего одной фразой заставил детей молча сидеть, вытянувшись по струнке.

– Ах ты негодник! – хитро сощурившись, Луна начала подкрадываться к хранителю, который уже храпел, выводя любимые замысловатые мелодии, высокохудожественно присвистывая носом в такт каждой ноте.

– Подъем! – гаркнула она.

Фиччика как ветром сдуло с подушки. Толком не проснувшись, он сделал пару странных сальто в воздухе, три раза перекувыркнувшись сначала вперед, а потом назад. Затем завис, отчаянно протирая глаза, а после и вовсе закрутился на месте, как волчок, пытаясь вытряхнуть звон из уха, в которое так нелюбезно гаркнула его вообще-то уже взрослая (если не сказать солидная) подопечная.

– Ты чего? – возмущенно завопил он.

– Мы тут решили, – Луна, ни капли не смутившись мыслям хранителя о своем солидном возрасте (которые были живо написаны на его недовольной мордочке), вкрадчиво зашептала, подмигивая детям:

– Что ты немного… кхм-кхм… как бы помягче сказать… совсем чуточку, – и развела руки в стороны, показывая, что «чуточка» не такая уж и маленькая, – потолстел.

– Что??? – Фиччик от возмущения потерял весь словарный запас. – Это ж надо же?! Кто? Я? Что сделал? Потолстел? Я-я-я-а-а-а?

Последнее «Я-я-я-а-а-а» могло бы выйти так, как задумывалось изначально. Если бы Фиччик вовремя остановился, ограничившись тремя и даже четырьмя буквами. Но этого он делать не умел. Поэтому начал возмущенно и грозно, а затем, когда воздуха стало не хватать, был вынужден перейти на визг. Закончил и вовсе фальцетом, от которого немного заложило уши. Дети развеселились еще больше. Даже Эгирин и Реальгар уже сдержанно посмеивались, глядя на игру, которую затеяла «солидная» (со слов Фиччика) волшебница.

– Да-да! Ты! – заявила Луна.

Она закружила вокруг бедолаги. Тот немного дрожал от праведного гнева.

– Мне кажется, что даже в образе Лунфича ты не сможешь догнать меня. И это, – Луна с трудом сдержала смех, – несмотря на то, что я в несколько раз меньше.

– Я не смогу? Да я! Я! Я! – Фиччик тут же превратился в Лунфича и грозно раскинул огромные крылья, целиком закрыв солнце.

Дети, уже не сдерживаясь, смеялись. Ведь, несмотря на изрядно подросшую морду, на ней все еще явственно проступало обиженное выражение Фиччика. И грозный оскал был не таким уж и страшным, хотя Лунфич старался изо всех сил. Даже уши встали торчком.

– Это мы сейчас посмотрим, кто кого! – завопил он. – Только чур не пользоваться силой рубина. Так будет нечестно!

Еще раз взмахнув крыльями, он с силой оттолкнулся, и его массивное тело стрелой унеслось ввысь, пронзая облака. Белоснежная гладкая шерсть заискрилась в солнечных лучах, а перепончатые крылья окрасились во все цвета летнего неба.

Луна, полюбовавшись величественным и безумно красивым хранителем, взмахнула рукой, призывая ветер.

– Да я тебя и без нее обгоню! – смеясь, выкрикнула она.

Ухватившись за воздушный поток, она тут же помчалась вслед за Лунфичем. Длинные распущенные волосы, покрытые адулярами, заблестели так ярко, что дети невольно прикрыли глаза.

– Вот оно – настоящее волшебство! – восхищенно зашептали они и притихли, наблюдая за шуточным поединком одной из самых могущественных волшебниц и уникального во всех смыслах хранителя.

Тем временем Лунфич легко обогнал Луну, ведь в Драгомире нет никого быстрее, чем он. Разогнавшись, он мог перегнать самый свирепый ветер, если этого хотел. Из-за чрезмерной лени хотел он редко, а уж если по правде – то совсем никогда. Но сейчас, горя желанием доказать подопечной, что он по-прежнему в великолепной форме, старался изо всех сил. И, конечно же, Луна не смогла соперничать с мощью хранителя. Покружив немного в небе, дав родным насладиться великолепным зрелищем, она изящно приземлилась на одну из скамеек лунфилета. Откинув тяжелые волосы, Луна, широко улыбаясь, с любовью смотрела на Лунфича, который завис в паре метров от воздушного корабля и пытался тайком восстановить сбившееся дыхание. При этом он снова забыл о своих гигантских размерах. Сопением Лунфич распугал не только птиц, обожавших сопровождать лунфилет, но и отправил пару облаков путешествовать совсем в другом направлении, всего лишь шумно выдохнув в их сторону. Украдкой взглянув на компанию, он понял, что его тайна раскрыта. Теперь бессмысленно делать вид, что совсем не устал. Быстро превратившись в Фиччика, он без сил повалился на подушку.

– Ах! – театрально воскликнул он.

– И не начинай, – зашумели дети и вместе с хранителями устроили веселую игру, вовлекая в нее и возмущенного Фиччика.

Луна подошла к Эгирину и положила ему руку на плечо. Тот щурился, прикрывая глаза от солнца. Видеть Луну такой счастливой было мечтой всей его жизни. А она, разрумянившаяся после быстрой гонки и развеселившаяся от зрелища, развернувшегося перед глазами, сейчас была счастлива. До тех пор, пока Реальгар, решивший крутануть штурвал, чтобы скорректировать курс, не привстал с места. Неуклюже повернувшись, он задел рукой сумку, из которой прямо под ноги Луне выпал дневник Жадеиды.

Эгирин тут же побледнел. Он сделал быстрое движение рукой, намереваясь схватить блокнот, но Луна его опередила. Подняв дневник, она пролистала страницы, разглядывая многочисленные закладки, и удивленно посмотрела на Реальгара. Улыбка тут же исчезла с лица, словно ее никогда и не было, а в глазах появилось хорошо знакомое выражение страха.

– Зачем тебе дневник Жадеиды?

Реальгару вдруг показалось, что солнце померкло и на Драгомир опустились сумерки.

*** Двадцать лет назад.

Тряпка на лбу насквозь промокла, прилипнув к коже. Пот лил градом, разъедая воспаленные, лишенные ресниц глаза. Гноючка часто моргал, чтобы хоть немного уменьшить боль. Вместе с потом по изможденному лицу стекали крупные слезы, смывая соль. Но легче не становилось. Лишь нечеловеческое упрямство и сверток в руках толкали его вперед. Постоянно сверяясь с картой, он упорно шел по указанному пути. И вот, когда чащоба стала непролазной и силы почти оставили его, он почувствовал дыхание ветра на лице. Остановился и вскрикнул от радости охрипшим от усталости голосом. В непроходимых зарослях появился просвет. Именно оттуда и тянуло свежестью, так приятно охладившей кожу. Достав из ушей куски ткани, Гноючка прислушался. Сквозь уставшие вопли деревьев до него донесся рокот перекатывающихся камней и плеск воды.

«Неужели река!» – обрадовался он.

Сделав пару шагов к свету и звуку, Гноючка торопливо перерубил очередную толстую ветвь, сплошь усеянную колючками, и вышел на большую поляну, которую по краю огибала своенравная говорливая река. В искрящейся водной пыли, поднятой рекой, шумно переваливающейся через каменистые пороги, радостно сверкало солнце. Ослепнув от яркого света, Гноючка не заметил большой узловатый корень, который исподтишка подсунул ему под ноги озлобившийся куст. Споткнулся, упал и придавил сверток. И тут же вскочил на ноги. Страшная боль судорогой исказила его лицо, но до крови закусив губу, он начал лихорадочно разворачивать тряпки. Сердце чуть не остановилось от страха. Только поняв, что все в порядке, позволил себе с облегчением выдохнуть.

Но радоваться было рано.

Осмотревшись, Гноючка наконец-то увидел то, что искал.

Посреди поляны росло старое дом-дерево, перекошенное от груза проблем и забот. Это дерево разительно отличалось от упитанных домов-деревьев смарагдианцев с крепкой корой и густой кроной. Те деревья так и лучились здоровьем и жизнелюбием. Они были счастливы жить вместе с людьми, обожали детские развлечения, услужливо подставляя ветви для качелей, гамаков и веревочных лестниц. Наслаждаясь ролью няньки, дома-деревья бдительно присматривали за малышами. Могли прихватить особо расшалившегося ребенка за шиворот и призвать его к порядку, нравоучительно качая узловатой веткой-пальцем прямо перед носом нарушителя спокойствия или подхватить малыша, слетевшего с качели. Создавали тенек над хозяйкой, которую разморило от жары во время работы в огороде. Подавали инструмент хозяину, когда тот чинил прохудившийся забор. Они были центром смарагдианской семьи и гордились этой ролью.