Татьяна Лаас – Предзимье. Осень+зима (страница 47)

Тая не сдержала смешок. Пока нечисть — никто, ничего с репутацией их семьи не изменится. Да и… Зачем это все? Тая доживает последние деньки, ей совсем не до того.

— Давай не будем об этом. Лучше расскажи, как сейчас ты представляешь схему преступления?

— А ты как? — вопросом на вопрос ответил Гордей, еще и улыбнулся во все свои зубы: — мне интересно.

Чума, Гордей прав — она не имеет права соваться в его расследование. Даже дружба не должна подвергаться таким испытаниям — Гордей имеет право скрывать от Таи детали дела.

— Мой вариант. Не твой, Гордей… Если за всем стоит Зимовский, то все очень просто. Он записал колыбельную, и её включали, как только в лапы полиции попадались подходящие пьяные магмоды. В полицейской машине магмоды засыпали, их выгружали в поле, и Зимовский забирал жизненную нить, маскируя все под несчастный случай. Пьяные магмоды все же не частый случай, и тогда Зимовский сам отлавливал в поле магмода и усыплял, забирая его жизнь с помощью веретена. Все легко и просто. И не надо множить сущности, впутывая родителей Зимовского и прочее. Феромоны, золотой шнурок, преследование меня — это часть другой аферы, наложившейся на охоту на магмодов.

Гордей напомнил:

— А если прислушаться к словам Зимовского в том, что он не имеет никакого отношения к происходящему? Он прошел полиграф… Колыбельная в его машине была уникальной, созданной возможно для тебя. И Зимовский не проводил второго ритуала с веретеном.

— Тогда получается бред. Зачем-то то и дело включается никому не нужная колыбельная, как намек, что полиция ничего не делает…

— Иногда маньяки так делают — им страшно хочется утереть нос полиции, которая не замечает их действий. Бывали случаи, когда маньяки сами писали в газеты, сообщая про свои планы. Им интересно водить полицию за нос. Им нравится играть, Тая. Это известный факт.

— Хочешь сказать, что княгиня Зимовская — маньяк?

— Нет.

Тая не удержалась и ткнула его в бок пальцем:

— Ну и ладно, ну и храни свои секреты! Я ничего не понимаю в расследовании и не лезу к тебе. Хочешь освободить Зимовского — вперед, я не протестую. Я привыкаю к мысли, что он не совсем виновен.

Он поймал её за руки, заставляя разворачиваться к нему:

— Тая… Я клянусь, я разберусь в происходящем. Обещай одно: прекрати прятаться за мыслью о смерти. Прекрати бегать от нас и жизни, прячась за ритуалом Снегурочки. Мы тут. Лес тут. Надо будет — мы его нагнем так, что мало не покажется. Надо будет — найдем и вернем до капли твою жизнь. Надо будет — по суду заберем твою нить у Зимовского. Понимаешь?

— Гордей…

— Я думал, мы друзья. Я думал, что все знаю о тебе. Я даже не подозревал, что ты скрываешь ритуал Снегурочки, который мы можем обернуть вспять. Еще мало что потеряно — увидь уже вокруг себя мир. Ты вернешься из леса — я точно это знаю.

Хорошо, что Тае не пришлось отвечать: в кармане мундира у Гордея запел походник — его срочно вызывал к себе Кот.

Гордей, выслушав Кота, прошипел себе под нос ругательства, посмотрел больным взглядом на Таю и лишь выдал одно:

— Ненавижу, когда предсказания Кота сбываются. Прости, мне надо срочно ехать. Ты…

Тая храбро улыбнулась для Гордея:

— Я дойду до твоего дома сама. И клянусь, я посижу тихо-тихо, как в норке, не бросаясь в приключения.

— Обещаешь? — он пальцем ткнул её в нос.

— Обещаю. Тут через пустырь до твоего дома идти не больше десяти минут.

— Ключи?

Она достала их из кармана джинсов:

— Не потеряла.

— Не забудь поесть — я проверю вечером.

— Гордей… Иди уже. И… Держитесь там с Котом, хорошо?

— Будем…

Тая пошла первой — знала, что Метелица будет провожать её взглядом, пока её будет видно в бурьяне. И в чем же оказался прав Павел в этот раз? И как это отразится на расследовании и на самой Тае? И почему Гордей связывает историю с феромонами и ритуал? Снова одни вопросы. Тая терпеть не могла, когда не знала ответы.

Выполнить обещание Гордею и дойти без приключений Тая не смогла — возле дома Метелицы стоял, перегораживая всю улицу, пафосный автомобиль: серебро отделки, выразительно огромные размеры представительского класса, гербы Разумовских на дверцах и капоте, «ведерко» спецсигнала, в салоне поди кресла с массажем и прочие прелести богатства.

У калитки, ведущей к дому Метелицы, стоял «шкафчик» из родовой гвардии — фантазийный фиолетовый мундир с гербом Разумовских, фуражка, блестящие на солнце сапоги, естественно, сабля с «клюквой» на эфесе — у Таи тоже есть «святая Анна», просто ей оружие не положено. И непреклонное выражение «ты не пройдешь!» на лице шкафчика — им бы с Зимовским мериться, кто способен больше спеси передать. Тая опомнилась — у Зимовского не спесь была на лице, отнюдь не спесь. Гнев и злость. На Таю — вряд ли Зимовский злился на себя за неожиданные реакции его второй половины.

— Екатерина Сергеевна Разумовская желает с вами побеседовать! — возвестил шкафчик очевидное. Голос, что труба — всех достанет. И полная уверенность во взгляде, что Тая его послушается.

— Я с ней не желаю беседовать. Не представлены друг другу. — Тая вспомнила Зимовского и старательно подражая ему, осмотрела шкафчика с головы до ног. Кажется, ей презрению еще учиться и учиться, потому что шкафчик приглашающе указал рукой на автомобиль:

— Ваше мнение не имеет значения.

Шофер в черной форме выскочил из машины и приветливо открыл дверцу:

— Прошу!

От Таи потек ледяной холод. Что там с хладноломкостью металлов? Главное, живых не задеть. Ни с какими Разумовскими она разговаривать не будет. Она устала, она еле стоит на ногах, она хочет есть и побыть в одиночестве — она сегодня с дедом попрощалась навсегда. Имеет право побыть одной без Разумовских.

Первой настроения Таи не вынесла дверца автомобиля, точнее его ручка — она, затянувшись сизым инеем, сломалась, разлетелась вдребезги, когда Тая щелчком отправила в неё ледяную градину. Точно, не лгала паутинка: при -60° железо разлетается, как простая керамика.

— Еще вопросы и предложения, господа?

Из машины вышла, осторожно переступая лед, недовольная Разумовская — Тая видела её фотографии на приемах. Лощеная, красивая, высокая и столь же высокомерная, одетая стильно — и что Зимовский не клюнул на такую красоту? Он не клюнул, а отдуваться Тае.

Екатерина Сергеевна, лет двадцати трех или пять, Тая точно не помнила, строго, как классная дама на уроке, распорядилась, уверенная в своем праве:

— Ты оставишь князя Зимовского в покое! Иначе все узнают о твоей беременности и ваших оргиях втроем с императорским ублюдком и выродком-штафиркой из сыска…

Тая заставила себя заледенеть — ей нельзя злиться. Иначе лед выйдет из-под контроля. Но! Но! Но будет еще какая-то сидевшая в тылу барышня обзывать Гордея штафиркой! Она даже права такого не имеет — ни дня военную форму не носила, а туда же — использует военные оскорбления, и против кого?! Против Гордея.

В голове Таи помутилось.

— Поняла? — почему-то Таину попытку удержать себя в руках Разумовская поняла иначе. — Зимовский — мой!

— Да забирайте с моим превеликим удовольствием!

Первое переднее колесо взорвалось за штафирку. Второе за ублюдка. Обижать Павла Тая тоже никому не позволяла. Задние колеса Тая разрушать не хотела, но вмешался лес — машина грузно покачнулась и просела и на задние колеса. Асфальт покрылся мелкой резиновой крошкой.

Глава седьмая, в которой Тая осознает свою ошибку

В воздухе кружились, сверкая на солнце, снежинки. Завораживающее зрелище, только Тае сейчас нельзя отвлекаться и забывать, что она человек. Она заставила себя унять обиду. Надо перестать леденеть.

Разумовская, надо отдать должное её выдержке, напуганной не выглядела: она лишь картинно ладонью закрыла рот, когда «шкафчик» прикрывал её собой от разлетающейся во все стороны ледяной резиновой крошки, а потом, когда все стихло, запретив рукой телохранителю вмешиваться, шагнула из-за его спины к Тае и улыбнулась:

— Не беспокойся, заберу Зимовского. И про приворот твой расскажу. Или что это с ним было за помешательство, от которого лечат в патологии модификаций? И спасибо за то, что ты прелесть какая дурочка. Правду говорят, что на детях гениальных родителей природа отдыхает.

Тая заставила себя игнорировать её слова. Её это все не касается. Касается её лишь то, что Павел и Гордей не должны услышать ту грязь, которую придумала Разумовская. Тая старательно спокойной сказала, стараясь удержать рвущиеся к живым ледяные языки смерти:

— В ваших интересах, госпожа Разумовская, чтобы через полчаса запись о случившемся тут была «утеряна». Иначе придется извиняться и за штафирку, и за ублюдка, причем не передо мной. Вряд ли императору понравится то, как оскорбляют его единокровного брата.

Екатерина Сергеевна апломба не потеряла, лишь переступила через растущий ледяной ручеек:

— Мне? Может, это в твоих интересах, чтобы запись исчезла? Так вот, я этого не допущу. У меня два свидетеля, которые под присягой подтвердят, что я подошла к тебе мирно поговорить, а ты, полукровка нечисти, беспричинно напала на меня. Камера стоит сбоку — записи звуков на ней нет. Прочитать по губам, что говорили мои люди и я, никто не сможет. Зато, что сделала ты, увидят все. Шах и мат?

Тая чуть наклонила голову на бок, понимая какой глубины яму сама себе вырыла. Вот же чума! С Таи, как перхоть, во все стороны посыпался иней. Действительно, прелесть какая дурочка! Её разыграли, как по нотам. Сумароков поди рыдает в сторонке или в припадке рвет и мечет — он разрабатывал хитроумные планы, а Тая из тех, кто сам себя подставляет. Говорил же Кот: молчим и улыбаемся, а мстим тихо и без свидетелей. И Гордей напоминал о том же — и получаса не прошло.