Татьяна Лаас – Предзимье. Осень+зима (страница 28)

— Тебе надо в больницу!

— Мне нельзя в больницу — на носу визит императрицы и твои дурные магмоды, мрущие от любого чиха. И слово чести: у меня не порок сердца. Это иное…

— Ведущее к стерилизации? — уточнила Тая.

Зимовский поднял глаза, познавая дзен, не иначе.

— Грибочек, чуть-чуть веры в меня тебе бы не помешало. Садись, я хорошо себя чувствую. Если я и умру сегодня, то только из-за твоих проделок. И из-за Метелицы.

Она села и позволила захлопнуть дверцу. И молчала, пока Зимовский выбирался узкими проулками к шоссе. Только там она решилась и сказала:

— Гордей не копает под тебя. И я не в игре. И вообще… Метелица и я думаем, что магмодов могли использовать для накопления магоэнергии. Энергобомба для императрицы.

— Да вашу ж… — Зимовский вовремя прикусил язык. — Мрак! Спасибо, что предупредила. Прошу: отсидись в стороне. Когда ты рядом, у меня мозги отказывают — честнее ответа от меня ты не добьешься. Просто. Останься. В стороне. Несколько дней. Доверься мне.

Глава тринадцатая, в которой кое-кого приносят в жертву

Тая проснулась среди ночи и, долго глядя в темный потолок, не могла понять, что же вырвало её из сна. Ей не снился кошмар. Не звучала во сне колыбельная. И дома было тихо — все спали. Даже с улицы не доносилось ни топота шагов, ни шороха от редких автомобилей, ни криков загулявших магмодов. Тая потянулась к тумбочке, где лежал походник — три часа ночи. Ни одного сообщения или звонка, которые могли бы её разбудить. Даже Даша, кажется, угомонилась и спала.

Тишина. Только Тая и ночь. Тая повертелась в кровати, ища удобную позу, и тут снова её выбросило из накатывающего, как волны, сна. В ушах затихал зов поля. Еле слышный, но от этого не менее болезненный. Земля буквально стонала, говоря, что вот-вот случится непоправимое. Что непоправимое, поле пояснить не могло — что-то вне его, возможно, что-то в цехах, там, где нет Таиной власти. Бетон, металл, дерево — это не её.

Тая принялась спешно одеваться: носки, джинсы поверх легкой пижамы, ботинки. Остальное неважно — сейчас дорога́ каждая секунда. Да и Тая — не Даша, которая не может выйти из дома не при полном параде. Хотя нет, Тая наговаривает на подругу — вчера из-за переживаний та выскочила из дома в чем была. Иногда Тая не понимала, чем заслужила такую преданную дружбу. Ника права — Тая из тех, кто не понимает, пока не прилетает в лоб.

В последний момент выбегая из дома, Тая захватила фонарик — пригодится, а вот про куртку забыла. Впрочем, холод ей был нестрашен.

Зов поля больше не повторялся.

Было тихо, кажется, холодно — во всяком случае парок вырывался из Таи при дыхании. Огромный купол неба сиял звездами, город в низине старался конкурировать с ними, мерцая в ночи своими фонарями и подсветкой домов, но явно проигрывал. С пустыря не доносилось ни звука, ни стона, ни сипа. И колыбельную Тая не слышала — «колыбельщик» сменил тактику? Или случилось что-то иное? Ладно, разберутся!

Метелице Тая звонила уже на бегу:

— Гордей, у заброшенного цеха возле леса у озера что-то происходит!

— Тая, не лезь! Поняла? — Судя по голосу, Метелица тоже куда-то бежал. Дышал он при этом в разы легче и тише, чем Тая — та уже сипела, как паровоз. Сил говорить не было.

— Угу! — она не стала дальше выслушивать Гордея, сбрасывая звонок, перемахнула через отбойник и понеслась вниз, в темноту, проклиная странную накатившую на неё слабость. Вот не ко времени это! Проклятый Змеегорск! Ноги её здесь больше не будет, как только разберется с магмодами. Увезет деда отсюда и никогда не вернется.

Номер Зимовского она набирала снова и снова — бесполезно. Он не брал трубку. Ночной режим, что ли, включил?!

Во рту возник противный привкус крови. Правый бок дергало — печень была недовольна пробежкой и возникшей на нее нагрузкой. Только Тая упрямо бежала. Хорошо, что дорога все время шла вниз.

В полицию Тая позвонить не могла — Зимовский прав был вчера: объяснить, почему ей подчиняется поле, она не сможет. Кошкин вытащит её, конечно, из тюрьмы, но все равно попадать туда не хотелось. Чума на Зимовского! Она и Гордей сами справятся, без него.

Земля слушалась её, делая путь удобным — ни единый корень не выполз на дорожку, ни один репей или чертополох не вцепился в голое плечо, даже камни попрятались. Свет фонарика в Таиных руках метался по тропинке, выхватывая из темноты то разрушенную стену цеха, то ржавый остов «кита», то испуганное лицо полицейского — поле жадно глотало его, словно он в чем-то виноват.

— Не смей! — рыкнула Тая, останавливаясь, и поле затихло — лишившийся сознания молодой парень в зеленой форме застрял по горло в земле. Выплевывать его поле не собиралось. Ладно, Тая займется парнем потом — пока же он никуда не сбежит. — Не смей!

Откуда-то донесся стон, крик, потом топот мягких лап. Перед Таей обиженно сверкнули голубые глаза, а потом Метелица во своей второй ипостаси понесся дальше, кого-то ловя. Он был огромен и страшен, хорошо, что его злость не направлена против Таи.

Снова крик, довольное чавканье земли и тишина.

Да что тут происходит?! У Таи не так много сил, чтобы… Чтобы поле настолько ожило. Или столько? Тая после войны не пользовалась своими силами. Она, толком не отдышавшись, бросилась дальше. Поле снова и снова отчитывалось стоном или истошным криком, что поймало очередную тварь. Кажется, Тая вчера разбудила чудовище. Она подумает об этом позднее. Сейчас важнее найти эпицентр. Там все прояснится. И почему нет колыбельной? Что изменилось? Чего ожидать и чему противостоять…

Метелица снова промелькнул перед ней серой тенью и помчался дальше. Вот же… Хоть бы сказал чего!

Тая, задыхаясь от бега, чувствуя, как сердце пытается проломить ставшую мелкой и неудобной грудную клетку, влетела в утопающий в темноте старый цех. Он давно не использовался, электрические провода, лампы и все, более или менее ценное отсюда давно уже вынесли. Остались стены, выбитые окна под потолком и… Защитный круг, нарисованный мелом на бетонном, неровном полу.

Света почти не было — ручной фонарик Таи был не в состоянии разогнать тьму, как и знакомое до боли веретено, крутящееся в воздухе — от него тоже было слишком мало света.

От веретена летели прочь по воздуху, как паутинки в сентябре, светящиеся нити. Голубые. Алые. Серебряные. И золотая. Знакомая золотая нить. Её нить. Тая сглотнула и замерла, отказываясь верить глазам. Фонарик выпал из ослабевшей руки и покатился по полу, отключаясь.

Глаза медленно привыкали к темноте.

Жужжало из-за магоэнергии веретено.

Шипели, искрились нити. Они переплетались, падали одна на другую, и скоро их будет не распутать. Разряды магоэнергии, подобные миниатюрным молниям, вспыхивали между нитями и проносились по ним до веретена и до тела на холодном ледяном полу.

Защитный круг дымился и шипел, не справляясь со струящейся от веретена силой. Кто-то смухлевал, рисуя круг. Надо было рисовать для верности два или даже три. Магмоды слишком сильны.

Обнаженный мужчина лежал на полу, хорошо хоть не звездой. Руки в стороны, ноги вместе, как у приличной барышни, ну, почти: его то и дело выгибало дугой от боли, и тогда он стонал, пытаясь то ли прийти в себя, то ли провалиться глубже в беспамятство. Свои вещи: черную шинель, рубашку, джинсы, белье, тоже черное, ботинки, — мужчина заботливо сложил в уголке за защитным кругом. Какая предусмотрительность! Педант во всем.

Мысли вяло текли, почти не рождая чувств. Ни гнева, ни боли, ни страха. Тая оледенела — так было проще.

Она осторожно перешагнула защитный круг и не знала, что делать дальше. Просто кто-то оказался двуличной сволочью. Просто кто-то ошибся в себе. Просто кто-то переоценил свои силы, и теперь выгибался от боли, а двигаться ему-то и нельзя — еще порвет случайно нити… Надо было приказать привязать себя — еще бы и жертвой выглядел в Таиных глазах. Может, она бы и поверила. На пару секунд поверила бы. Только потом бы все равно вспомнила, что он навешал Даше лапшу на уши про свою любовь к Тае, вспомнила бы, как он настиг её на темной дороге, вспомнила бы его жесткие пальцы на её локте, вспомнила бы колыбельную. Она спала под колыбельную в его машине! Лишь один вопрос мучил Таю: почему он её тогда пожалел? Почему не выкинул сонную на пустыре, как всех магмодов до этого? Была бы очередной жертвой несчастного случая — нефиг ходить в темноте по промзоне… Он тогда не успел забрать её жизнь до донца? Или испугался мести деда? Тот никогда никому не спускал обиды — он всегда бил в ответ. Только одно осталось не отмщенным — похищение Таи тринадцать лет назад. Просто дед не знал, кому мстить — следствие тогда зашло в тупик.

Почему он ей сохранил жизнь? Впрочем, неважно. Зато нашелся ответ, почему который день Тае плохо — потому что у неё забрали остатки её жизни, только и всего. Она стиснула зубы. Вспомнился и холод, и страх, и боль, с которой нить вырывалась тогда из нее в зимнем лесу. Все вспомнилось, словно это было вчера. По полу понесся иней, сталактитами снега свисая с потолка и ледяными сталагмитами стремясь в высь. Дышать стало легко, впрочем, даже ненужно. И печень успокоилась, и вкус крови в горле исчез. Теперь все стало иначе.

Тая помнила, как хреново он выглядел вчера. При приступах аритмии выбрасывается адреналин, и страх смерти вполне обычное явление. Просто кто-то сцепляет зубы и успокаивается, а кто-то боится и забирает чужие жизни. Уговаривая её держаться подальше от поля, он уже знал, что сделает этой ночью. Вот же тварь…