Татьяна Лаас – Кровь в наших жилах (страница 68)

Скоро вернется со службы Саша. А если не вернется, то всегда есть леший с его сказками и земляничной поляной. Лиза вспомнила, что лешего так и не расспросили о найденных в Сосенках трупах. В обещанную третью ночь ей с Алексеем было не до визита в лес. Сам же леший гордый и обидчивый — не напомнил и ничего не сказал. Может, конечно, не узнал ничего, но обиду его нельзя исключать. Может, сейчас сходить на поляну к нему? Она оглянулась — по мосткам уже шел Саша. Он сел рядом, пледом укрывая её и свои плечи. Огневки тут же запорхали под пледом, согревая.

— Замерзла?

Его холодные пальцы скользнули по её щеке — на большее он не решился. Опять.

Вместо ответа Лиза лишь положила голову ему на плечо. Говорить не хотелось. Почему-то. Она не плохая, раз хочет чего-то больше, чем поцелуи. Или все же плохая?

Саша сам принялся рассказывать, хмуро рассматривая волны и морщась, как от зубной боли:

— Мы с Алексеем встретились с Дашковым. Поговорили. И даже, кажется, услышали друг друга.

Лиза вздохнула. Это тоже важно — чтобы тебя услышали. Люди слушают, но часто не слышат, как император.

— А еще я поймал линорма — он сбежал из зверинца. Пришлось побегать по лесам в его поисках. Я его сюда забрал, ты же не против? Потом вернем, когда все решится с Шульцем и зверинцем.

Она заставила себя сказать:

— Хорошо. Главное, чтобы Баюша не была против, но она еще в больнице.

— А ты чем занималась, Лиза?

— Да ничем особо…

Они с Катей остаток дня провели за заполнением таблицы — Вихрев принес регистрационный журнал из «Змеева дола» — сам он не успел с ним толком поработать, как и Саша. Так что Лиза с Катей в четыре руки рисовали план домов вдоль Перыницы и подписывали всех дачников, отмечая тех, кто приезжал на весь сезон и тех, кто уехал в числе последних. И тех, кто часто приглашал гостей, особенно магически одаренных. Было около десятка подозрительных домов. Завтра займутся дальнейшей проверкой — надо будет поговорить с Егоркой по поводу их обитателей. То, что Егорка — кладезь знаний, они уже поняли.

Говорить о Петере не хотелось — Лиза не собиралась давить на Сашу и его выбор. Он сам решит, как и о чем разговаривать с мальчишкой. Лиза с Катей чуть не поссорились из-за Петера. Ссориться еще и с Сашей не хотелось. Он сам решит, как поступать — все доклады уже были напечатаны и поданы ему. Он сам решит.

Говорить об утренних поцелуях… Это совсем неприлично.

— Домой? — шепотом уточнил Саша.

Лиза встала, первой показывая пример. Она просто распахнет опять окна в спальне, запуская сказки леса, только и всего. Она не ребенок, и тьмы за окном не боится — тьма в сердце куда как страшнее. Она совсем как император — тоже не сказала ничего о том, что её волнует. Она ничем не лучше тех, кого осуждает. Холера!

Глава тридцать вторая, в которой Петер говорит

Александр кромежем пришел в гостиничный номер, где остановились Шульцы. Старший вместе с Кроссом полчаса назад ушел на допрос к Калине — им знать о беседе с Петером не обязательно, как и гостиничной обслуге — еще разболтают лишнее. Не факт, что мальчишка решится рассказать что-то серьезное, а его отец может не простить даже сам факт беседы. Это же это близко к предательству, да и право не свидетельствовать против себя и своей семьи никто не отменял.

В номере было пусто, сонно и сумрачно — кому-то не хватило сил расшторить окна, и утренний свет еле пробивался через узкую щель между кроваво-красных бархатных штор, пропахших пылью. Стояла подозрительная тишина, словно Петер куда-то ушел вслед за отцом. Даже звука дыхания не слышно, не то, что шорохов. Александр, оставаясь у двери, замер и старательно огляделся — спрятаться тут было негде. Из мебели всего-то стол, стулья, шкаф и две узких, плохо заправленных кровати. Не под кровать же в ожидании отца забился Петер? С чего бы…

Александр постучал по двери и громко сказал:

— Доброе утро! Это статский советник Громов! Петер, ты тут?

Длинная бархатная штора чуть колыхнулась в ответ. Александр готов был поклясться, что еще секунду назад на довольно узком подоконнике никого не было, но… Штора пошевелилась, за ней нарисовалось острое выступающее плечо, а потом ткань поползла в сторону — Петер сидел, прижавшись к холодному стеклу двойных зимний рам, совсем как Лиза — подтянув острые коленки к груди и положив голову на них. Огромные синие глаза в упор рассматривали Александра, почему-то заставляя нервничать.

— Добрый день, — тихо поздоровался в ответ Петер. — Вы что-то хотели? Я не слышал, как вы вошли…

Худой, как жердяй, белобрысый, отчаянно бледный, как бывает у рыжих — черноморский загар с него уже смылся, если вообще был, — Петер кого-то упорно напоминал Александру, только вспомнить не удавалось. Вертелось где-то на задворках памяти, и только то! Забавно, ведь никого из родственников Петера Александр встречать не мог, Шульц сам признался, что мальчишка не его сын, хоть и вписан в паспорт. Документы Петера — запись в паспорте отца и копия выписки из приходской книги, — были в порядке.

Александр чувствовал себя неуверенно — он не умел общаться с детьми, но и брать с собой сюда разговорчивого и легко находящего со всеми язык Алексея было глупо — Калина нужен на допросе.

— Петер, меня прислал к тебе Егор Ефимов. Он сказал, что ты… Что тебе нужна помощь. — Он снова растерянно повторился: — я пришел тебе предложить свою помощь.

Мальчик серьезно посмотрел на Александра, а потом отвернулся к окну, словно собираясь с силами. Там за двойными стеклами приглушенно гудел, шуршал, стучал утренний Суходольск. Ехали магомобили, оставляя за собой глубокие колеи на занесенной снегом дороге, дворники, припозднившись с уборкой, наводили порядок на тротуарах, лопатами раскидывая сугробы, шли, поскальзываясь и ругаясь, горожане. Обычная городская жизнь. Хотя, наверное, Петер никогда у себя на родине не видел столько снега, продолжавшего сыпать с хмурых небес.

Александр подошел к мальчику ближе, расшторивая вторую половину окна и прислоняя спиной к оконному проему. Стена холодила даже через толстую ткань шинели, думать, каково сидеть на явно ледяном подоконнике мальчишке в тонком свитере и шортах, не хотелось. Александр молчал, не мешая Петеру собираться с мыслями. Самому бы собраться — мальчик и его поведение смущали его.

Петер все так же в стекло, на котором его теплое дыхание застывало капельками воды, сказал:

— Мне не нужна помощь. Я просто хочу домой.

Он на запотевшем стекле написал пальцем «мама» — латиницей, конечно. Капельки воды поползли слезами по стеклу. Петер яростно стер слово и повернулся к Александру:

— Это вам нужна помощь. И русалкам…

Александр, чувствуя себя как на минном поле — слишком странно вел себя Петер, принялся объяснять:

— Я не заставляю тебя наговаривать на своего отца или Кросса, но я знаю и ты знаешь, что они нарушили закон. Они должны понести наказание. Из-за них погибли минимум две девушки. Должен сразу предупредить — ты имеешь право не свидетельствовать против своих родных. Только… Егор говорил, что ты пытался привлечь внимание полиции к зверинцу при помощи линорма, когда в Сосенках нашли тела погибших девушек.

Мальчик снова отвернулся к окну — утренний Суходольск так и притягивал его взгляд:

— Если я вам помогу — отца и Кросса арестуют?

— Их осудят — если они совершили что-то противозаконное, а я считаю, что именно так и было.

Петер кивнул стеклу и своим мыслями:

— Ясно. А что будет со мной? Я хочу к маме… Домой, — поправился он, поняв, что «к маме» звучит совсем по-детски.

Александр принялся пояснять — Петер оказался удивительно предусмотрительным:

— Мы свяжемся с посольством, куда передадим все сведения о тебе. Они разыщут твоих родных, и твоя мать или другие родственники приедут и заберут тебя. Или, если они не смогут, то посольские служащие сами тебя заберут. Не бойся — тебя не бросят в беде.

— А где я буду жить до… До приезда мамы?

— Мы определим тебя в воспитательный дом.

— Воспитательный дом? — Петер даже развернулся, пристально рассматривая Александра. — Это… приют?

Видимо, он недостаточно хорошо знал русский язык.

Александр кивнул, сперва складывая руки на груди и тут же заставляя себя их выпрямлять — не самая лучшая поза для разговора.

— Ты прав, можно сказать и приют. Это место, где под присмотром взрослых живут дети, оставшиеся без родителей. Там кормят, водят в школу, присматривают… Если ты боишься приюта, то я могу взять тебя к…

Петер передернул плечами:

— Нет, не надо лишнего беспокойства. Я понял, что значит воспитательный дом. Я не против. Я дождусь маму там.

Александр заверил его:

— Я буду навещать тебя и проверять, чтобы с тобой все было хорошо. Тебя никто не будет обижать.

— Не надо. Я не боюсь. Я могу за себя постоять, — Петер расплылся в широкой, до боли знакомой улыбке. Александр замер, всматриваясь в мальчика. Холера, еще бы понять, почему ему знакома эта улыбка?!

— Как скажешь, Петер, — старательно спокойно сказал Александр, понимая, что он упускает что-то важное из виду. Голова от вечного недосыпа соображала плохо, еще и кровопотеря давала о себе знать. Закончит это дело и возьмет отпуск — уедет с Лизой куда-нибудь подальше от Суходольска и его интриг.

Петер тихо признался, упираясь лобом в стекло, словно утренний город его завораживал: