Татьяна Лаас – Кровь в наших жилах (страница 57)

В анатомическом театре она тоже не прикасалась к русалке и тем более не брала чешуйки. Тогда откуда она? Лиза задумчиво пошла в свои комнаты, попросив подать поздний ужин туда.

Пальцы бездумно крутили чешуйку, запоминая каждый бугорок на ней. Если не она сама её взяла, то… Линорм! Точно. Это он сунул свою любопытную голову ей в карман шинели. Это он, получается, разбрасывал по «Змееву долу» русалочью чешую, а они-то с Сашей чего только не думали по этому поводу. Это всего лишь глупый, неразумный линорм, а не чей-то коварный план. Ну надо же! Так в конце концов получится, что Шульц вообще ни при чем, а во всем виноват… Перовский? Завтра с утра… Лиза вспомнила, что с утра Саша будет на допросах. Значит, после обеда они с Сашей отправятся в «Змеев дол» — серьезно разговаривать с Перовским.

Она, предупредив Ларису ни в коем случае не закрывать окна, легла спать сразу же после ужина — усталость давала о себе знать. В сон Лиза провалилась моментально. Снилось ей что-то смутное, радостное. Берег моря, веселый детский смех, убегающий прочь Митенька в матроске. За ним привычно летел бумажный воздушный змей. Дядька, ходивший за Митенькой, сидел в сторонке на пригорке и не вмешивался в детские игры. Лиза… Маленькая, еще верящая маме Лиза сидела у кромки океана и собирала ракушки. Вода была теплая, ласковая, обещавшая хорошее будущее. Та вода еще не знала, что с головой накроет Лизу и заберет её семью. Солнце во сне клонилось к окоему, а потом с темнотой привычно пришла черная вода Балтики, бросая Лизу в допросную под мчащиеся в лицо удары. На губах стало солоно то ли от крови, то ли от липкого пота, в который её кинуло. Из кошмара её вытащило совиное уханье за окном — леший, кажется, сильно волновался за неё.

Сердце заходилось в диком ритме. Во рту все пересохло. Дышать сквозь стиснутое болью горло было тяжело. Она сипела, как тогда, в детстве, когда умудрилась подхватить от деревенских ребятишек коклюш.

Лиза долго лежала в кровати, всматриваясь в погруженную в сумерки комнату и ища притаившегося где-то тут в тенях императора, потом её отпустило. Страх ушел куда-то вглубь души, обещая вернуться. Она заставила себя сесть, накинуть на себя шаль, пойти умыться, прогоняя липкий, пугающий сон, подойти к окну, откуда струился в спальню свет уличных фонарей, освещавших дорожки. Снега за окном нападало много — только и торчали из него фиолетовые кончики не вовремя зацветших хохлаток. С седых сосновых лап то и дело падали огромные снежные комья.

Леший совиными золотистыми глазами смотрел на Лизу с ветки ближайшей сосны и тихо ухал, словно рассказывал сказку. Лиза выскользнула из спальни. В доме было тихо, только и горели одинокие тусклые лампы на стенах. Саша так и не пришел из-под Пскова, занятый службой, хотя часы на стене уже показывали три часа ночи.

Лиза обулась и надела шинель, выскальзывая из дома — лучше прогуляться в компании с лешим, чем лежать в постели и бояться. Лес она любила. Он всегда успокаивал её, даря надежду. Он её не предавал. Он честно говорил, что в нем живут чудовища, с которыми она в состоянии справиться. С человеческими чудовищами она не умеет бороться. Она не убийца.

Леший подлетел ближе, рассматривая Лизу сверху:

— Не спится, амператрица?

Она кивнула:

— Вот такая я глупая свиристелка.

— Пойдем, я тебе че покажу… Тут недалече.

Он, лениво махая крыльями и явно нарушая все законы природы, полетел прочь — очень медленно. Птицы на такое не способны. Деревья расступились коротким путем уводя из снега и мороза куда-то к зеленой поляне, густо заросшей лесной земляникой. Пильчатые листики дрожали на ветру, белые мелкие цветы клонились к земле, боясь замерзнуть. Вокруг поляны словно за волшебной стеной, кружился колючий, недобрый снег. Лиза себя как в сказке почувствовала.

Леший грузно опустился на землю и проворчал:

— Ишь, что творит ирод… Все сперва стаял, теперича все померзнет. Токмо тут я ягодки для тебя и берегу. Аккурат к карачуну поспеют тебе для блезиру.

Лиза не сдержала смешок: какие слова, однако, леший знает. Для блезиру! Она опустилась на землю — оттуда послушно выскочил какой-то корень, приглашая на себя сесть. Лиза зарылась руками в зеленые, разлапистые листочки. Густо пахло летом — жарой, пылью и розами. Запах земляники такой обманчивый. Сладкий, терпкий и напоминающий розы. Напоминающий Крым, лето и самые хорошие дни в жизни Лизы. Ничего, они еще вернутся — эти хорошие дни. Пусть не для самой Лизы, а для её детей. Так будет. В это надо просто верить.

Леший передернул плечами и как-то странно покосился на Лизу, сбивая её с хороших мыслей:

— Амператрица… Можа… Поспишь у меня? Я не выдам. Я ж не стихия кака-то. Я хранитель леса.

Она грустно улыбнулась — видать совсем плохо выглядит, раз даже лешего проняло. Сашке, наверное, еще тяжелее на неё смотреть — он-то ничего поделать не может.

— Благодарю, дедушка, но не надо. Я справлюсь.

— Агась, — леший зашагал по полянке, переваливаясь с ноги на ногу. — Ладно, мое дело маленькое — тебе предложить. Тогда земляничкой к карачуну займусь.

Лиза вспомнила: Карачун, он же Йоль, он же зимнее солнцестояние — один из великих праздников у язычников. Он как раз недели через две будет — по астрономическому календарю, а не по тому, по которому они живут.

— А что будет в карачун? — осторожно спросила она.

Леший пожал плечами:

— Не знаю. Твой рыжий Иван-царевич вдруг охолонется, опомнится, тогда и узнаем.

— Дедушка леший, расскажи, пожалуйста, чуть подробнее.

Может, и не дело лезть в чужие тайны, но Алешка почти свой. Он, как и Лиза, запутался в их сложной семье и их трудностях.

— А чё подробнее? Ничё я не знаю. Я ж как… Я ж слышу лес от рассвета и до заката, от севера и до юга. И столько во мне намешано, что сразу и не упомнишь. Вишь, я щас с тобой, и в то же время слышу, как стучат ракушки, вплетенные в косы девицы где-то в тайге. И идет та девица, стуча ракушками, и кажный батыр знает, что надо идти на энтот стук и защищать девицу, чтобы не обидел её никто. Трудно мне все слышать. Сестра твоя… Наташка, значится, она ж… Она с рыжим ж кажную Майскую ночь встречается. Он ей клянется, да не выполняет клятвы. Дурной.

Лиза встала на защиту Алешки — не он те обеты ввел, что мешали ему жить.

— Дедушка леший, не виноват он — он же опричник. Он обетами был скован, забывал он все, что с Идольменем связано.

Леший задумчиво наклонил голову на бок:

— Ишь оно как! А я-то думал — совсем он пропащий огонек.

— Он не пропащий, он хороший, правда. — Лиза сама понимала, что просила Наташа, но все же решила уточнить, чтобы не плодить домыслы: — Наташа его просила кровью вспоить водного змея, да?

— Ишь чего говоришь… Не было такого! — Леший аж в воздух взвился, снегом закидывая поляну по границе тепла. — Никогда она не просила его идти на верную смерть. Токмо просила прийти в карачун к Идольменю. Это все, о чем она его заклинала.

Лиза нахмурилась: Наташа боялась, что водный змей выпьет Алексея досуха. Она берегла его. Значит, тоже любила. Жаль, что им с Алексеем так мало выпало времени.

Леший кашлянул, напоминая о себе. Лиза прогнала прочь ненужные сейчас мысли об Алексее и его любви. Если Наташа не просила его крови… И если в Идольмене действительно прячут Анну или Елену, то Наташа готовила им побег. Аккурат в карачун. В зимнее солнцестояние. Хорошо, что оно скоро — Лиза костьми ляжет, но поможет их спасти.

Для лешего Лиза пояснила:

— Наташа побег для сестер готовила.

Леший передернул плечами:

— Нет там в Идольмене твоих сестер. Сейчас. Нет. — он виновато посмотрел на неё: — токмо не злись, сонный я по осени, дурной. Мало че помню, мало что понимаю.

— Откуда ты знаешь про Идольмень? Это же вода.

Он хохотнул, и ветер подхватил его смех, разнося по лесу:

— Так и я — не стихия. Я хранитель леса, а лес… Он верхушками своими упирается в небо. Он слышит песни ветра, слышит голоса воздуха. Токмо воздух — поганец скрытный тот еще.

— Та, — осторожно поправила его Лиза.

Леший снова расхохотался — до слез, вытирая их рукавом старой, ветхой рубашки-косоворотки:

— Ох, свиристелка, повеселила ты меня. Воздух, огонь, вода, земля — стихии. Нет у них пола. Твой Огнь и девкой красной приходил — к парням. К тебе ж со всем уважением мужиком показался. Токмо и всего. Я ж тоже не старик всегда. Я и добрым молодцем могу прийти, токмо тебе оно надо?

— Не надо, — с улыбкой подтвердила Лиза.

— Берегиня та, что разбудили промеж срока десятилетнего, когда Иван-дурак твой родився…

— Миша, его зовут Миша.

Леший отмахнулся:

— А, все едино. Дурак он, раз согласился чужую судьбу нести. Ты не лезь к нему — отдаст не свое стихии, примет волкодлачью долю, как было написано в его судьбе, так и перестанет быть дураком. И ты не лезь к нему. Станет волкодлаком — найдет свою правильную половинку. А пока не нашел — не лезь. И ему будет плохо, и драному коту твовому в разы хужее будет. Он огонечек правильный, не ревнивый, но упустить тебя может только так, когда прижмут и его, и Ивана-дурака твово непутевого. — Он почесал в затылке: — ох, и глупая ты свиристелка — сбила меня с важной мысли.

— Ты про ветер в листве говорил, — напомнила Лиза, давясь зевком. Её тут в тепле разморило, клоня в сон.

Леший замотал головой: