Татьяна Лаас – Кровь в наших жилах (страница 18)
— Я не гордый — я сейчас кромежем к Саше схожу и уточню.
Светлана ответила
— Кровь пойдет любая, только Леший же гонять тебя будет — он кромешников терпеть не может.
Алексей проколол собственный палец и приложил его к ране на сосне:
— Заодно побегаю, кровь разгоню, мышцы согрею.
С ближайшего дерева смешливо донеслось голосом лешего:
— Это кто у нас, амператрица, такой спортивный?
— Дедушка леший, доброй тебе ночи! — поздоровалась Светлана, а Алексей пробурчал себе под нос:
— Лиза, это кто у нас такой ехидный и еще не уничтоженный Опричниной?
Леший слетел на совиных крыльях с дерева, проходясь ножками-веточками по сосновым иголкам. Голову при этом он наклонил на бок, как-то зло рассматривая Калину золотистыми глазами, сиявшими во тьме:
— Ась, свиристелка? Кого привела в этот раз? Иван-дурак был, Иван-купеческий сын был, энтот, получается, Иван-царевич, што ль? Шо он такой… Дерзкий?
Калина хмыкнул, внимательно в свою очередь рассматривая лешего:
— Можно и так сказать. Иван-царевич, а ты, получается, леший. Живой!
— А ты кромешник. Живой, — леший тоже не стал сдерживаться. — Ух ты! Хочешь перестать быть живым? Лес голодный, лес давно не получал свое.
Как-то не задалось общение лешего со спутниками Светланы. Ревнует он, что ли? Или проверяет? Она старательно мягко сказала, пока Алексей не наговорил лишнего:
— Дедушка леший, мы за помощью пришли.
— А то я не догадавси! — Леший гордо подбоченился. — Ты ж, амператрица, просто так не ходишь, дедушку не навещаешь. Только за помощью и приходишь. Эх, не уважают нас, не уважают!
— Дедушка леший, — продолжила его увещевать Светлана. — Помоги, прошу.
Леший как-то быстро сник и сдался:
— Да помогу я. Видел я ту погань, что тут валявси. Нельзя так ни с живыми, ни с мертвыми… Хвост вместо ног — и кому такая пакость пришла в голову? Сколько лет живу, а такого никогда не видал. И как на такенном хвосте ползать надобно? Расспрошу я лис местных да зайцев. Тебя ж мышки не интересуют. Взамен можа просьбу?
Он впервые выдвинул свои условия.
— Можно, конечно, дедушка, помогу, чем смогу, — согласилась Светлана. Калина молчал, ничего не говоря. Его совсем не поймешь: то ли не одобряет, то ли волнуется.
Леший вздохнул, да так что все сосны заколыхались, загудели ветвями на верхушках:
— Приструни своего Огня. Устал я от его выкрутасов. Где это видано: предзимье, а у меня тут все скоро зацветет буйным цветом. Устал я колыбельные берам да ежам петь, устал я цветы уговаривать цвет не набирать. Угомони Огня. Скажи, что хватит греть. Ишь, проказник, чего удумал.
— Поговорю, дедушка.
Тот обрадовался и улыбнулся даже, показывая слишком острые, длинные зубы:
— От, это дело. На третий день приходи — расскажу, что узнаю. — Он взмыл на совиных крыльях, снова и снова закладывая круги вокруг Светланы. — Приводи своего Ивана-купеческого сына, он самый приличный у тебя. Энтот дурной — ни одной клятвы своей не исполнил. Токмо клясться и умеет. Дурной — хуже твово Ивана-дурака.
Брови Калины удивленно взмыли вверх — смолчать, как и любой другой порядочный мужчина, он не смог, ведь леший задел его честь:
— Эй, нечисть ты лживая! Я все клятвы, что даю, всегда держу!
Леший только сверху и рассмеялся совиным криком. Сосны заворчали, зашелестели своими ветвями, забрасывая Калину шишками. Впрочем, ни одна не долетела до него. Все увязли в щите из тьмы.
Калина чуть подался вперед, к Светлане. Он очень вкрадчиво сказал, словно ему важно её доверие:
— Лиза, я никогда не нарушал клятвы. Нечисть солжет — недорого возьмет.
Сверху донесся издевательский хохот, заставляя Калину прищуриваться и, кажется, жалеть, что не уничтожил лешего. Он заставил себя отвести взгляд от небес, все равно, кроме ветвей и редких звезд, ничего не было видно.
— Я честно вам говорил, Лиза, что я, даже если Соколов прикажет предать вас, буду стараться поддерживать вас. Только прямой приказ императора заставит меня сделать что-то вразрез моим убеждениям.
Светлана заставила себя улыбнуться: дедушка леший еще никогда не обманывал её. Она знала, что Соколов может её предать в любой момент. Что ж, придется ждать того же самого от Калины.
Кажется, он понял всю бесполезность своих оправданий:
— Лиза… Впрочем, Елизавета Павловна, так будет даже надежнее, если вы верить мне не будете — будете готовы к любым ударам судьбы. Или ударам стихий. Только честью клянусь: я не разбрасываюсь клятвами и никогда не нарушаю их.
Глава девятая, в которой Светлана и Саша все же ловят змея
День у Александра не задался. С самого утра.
Он привык к ранним побудкам, он привык к отсутствию удобств, волнуясь сейчас только за Лизу, он не был привередлив в еде, он мог отказаться от многого, когда расследовал дело. И парни, его помощники, такие же: неприхотливые, стойкие и упорные.
Он не переносил одного — попыток купить его благосклонность. Он чиновник на службе государству. Его нельзя купить, его нельзя продать, он несет свою службу на совесть. И протянутая Крыниной, жалкой, напуганной женщиной в старой, заношенной одежонке, помятая, мокрая от пота «синица» была лишней. А за ней потянулась целая стая! Егоровы и Жуковы, тоже жены — мужики предпочли спрятаться за их спинами, — сунули каждая по «снегирю». Надо же, целый четвертак за просто так заполучил! Двадцать пять рублей. Удобно устроился Тихонов тут. Месячное жалование урядника только за одно утро.
— Уберите, — веско сказал Александр, глядя на дрожащую руку Крыниной, упрямо пихавшую ему в ладонь пять рублей — целое состояние по деревенским меркам.
Она лишь выдавила испуганным голосом:
— Прошу, Христа ради, пожалейте, единственный сын же! — Еще чуть-чуть и в ноги начнет падать!
Александр, может, излишне громко, захлопнул папку, хотел было ответить, но тут уже вмешался староста, стоявший с краю стола и отвечавший за просителей. Бледный, напуганный вчера только одним видом покойниц, мужик ожил, тут же замахал руками и погнал всех прочь:
— Убрать! Думать надо: что и кому предлагаете! Пошли прочь!
Он потащил из собственной горницы и зареванную Крынину, и оробевших Жуковых и Егоровых, пропахших в своих старых тулупах дымом и кислым потом. Из сеней доносились старостины нравоучения, хоть дверь плотно закрылась за просителями:
— Это ж цельный статский советник! Да у него жалование пять катеринок в месяц! Это ж думать надо! К нему меньше, чем с четвертаком, подходить нельзя. Глашка, ты совсем дура?! У тебя сын по этапу скоро пойдет вслед за отцом, а ты найти ему деньгу не можешь?!
— Я и эту заняла, — заревела в голос женщина.
Александр этого не перенес — встал и направился в сени, ругаясь на ходу:
— Х-х-холера!
Владимир только вскочил следом:
— Александр Еремеевич…
Он махнул рукой — не ребенок же:
— Сиди, сам справлюсь. Лучше Демьяна пни — когда он уже закончит страдать над показаниями парней?
Демьян не страдал — он, жалея, что под рукой нет справочника, старательно проверял яти, чтобы не пришлось потом возвращаться в Боровое и переписывать, если следователь не примет бумаги из-за грамматических ошибок. Бывало у него уже такое, причем не раз.
Александр открыл дверь в сени, замечая, как тут же замерли женщины и даже староста — этот-то чего, он в своем доме находится!
— Крынина, Глафира Семеновна…
— Я, — робко сказала женщина, подаваясь вперед из-за спины старосты.
— Прошу, деньги уберите — за взятку лицу при исполнении положено наказание в зависимости от размера взятки. Вашему сыну, как и Жукову, и Егорову ничего не грозит — сейчас протокол оформят, они его подпишут и отпустим. Правда, вашему Архипу чуть-чуть подождать придется — маг пока спит. Проведем освидетельствование Архипа на оворотничество и отпустим. Глафира Семеновна, пройдите — требуются ваши показания; остальные — свободны. Идите домой, скоро ваши сыновья придут. И на будущее убедите их сразу сообщать властям о найденных трупах — всем будет проще. Ежу же ясно, что при той степени разложения у покойной, которую они нашли в лесу, парни никак не могли быть её убийцами.
Крынина бочком протиснулась в дверь, словно боялась чего. Староста вновь раскомандовался, выгоняя оживших Жуковых и Егоровых на улицу.
Александр захлопнул дверь в сени и осмотрелся: Демьян, высунув от усердия язык, заканчивал свои бумаги, Владимир оформлял протокол осмотра, один Погорелов маялся у окна, высматривая там что-то.
— Погорелов!
Парень дернулся, резко разворачиваясь — сразу видно, что в армии хорошо служил:
— Я!