Татьяна Кулакова – Лила Адлер 3 (страница 3)

От магазина до дачи было рукой подать: нужно было просто идти вдоль пятой линии минут десять, пока не покажется дом, в котором живет Аня. Следующий за ним – дом тети Веры, у которой есть внук-американец. А за домом тети Веры стоит дом, в котором рос дедушка – туда-то и направлялись Лила с сестрой и бабушкой.

Возле дома Ани Лила вытягивала шею, надеясь увидеть в щелях между досками забора саму Аню или ее брата Дюшу – но напрасно. Может, еще спят? Или в огороде работают?

Американца и тети Веры на соседнем участке тоже не было видно. Странно: обычно внук приезжал к бабуле из Америки каждое лето – может, в этот раз он не приехал?

Лила с тихой радостью смотрела на дачный дом, пока бабушка, перекинув руку через верх калитки, нащупывала вертушку. Дом был одноэтажный. Сложен он был из больших брусьев, посеревших от времени, которые, намокая от дождя, становились совсем черными. На крыше дома виднелась труба печки с закоптившимся резным петушком, и рядом с ней еще одна – это была труба соседей. В доме жили две семьи – такое было нередко в послевоенные годы. У него было два отдельных входа, а внутри он был разделен глухой стеной, вдоль которой шла граница земельных участков. К дому была пристроена застекленная веранда и ограда.

Миновав калитку, бабушка прошла по выложенной кирпичом дорожке к воротам ограды и принялась шурундить в замке затейливым ключом, который отпирал засов на той стороне двери. Лила в это время оглядывала знакомые владения.

На участке, примыкающем к их половине дома, располагались скважина и сарай, в котором хранились доски и садовый инвентарь. К стене сарая снаружи был прикреплен верстак, на котором было очень приятно сидеть, болтая ногами. Также возле дома стояла накрытая пленкой теплица с огурцами. А под окнами дома в палисаднике росли цветы и большая сосна, которая забрасывала палисадник, крышу и дорожку у дома шишками.

В дальнем конце участка росла черемуха, возле которой стояла старая баня, провалившаяся в землю по самые окна. Баню облюбовали большие рыжие муравьи: они сновали рядом с баней и внутри нее, когда она была не истоплена. Недалеко от бани, возле ворот на шестую линию, стояла компостная яма. Все остальное пространство занимали грядки, засаженные картофелем, морковью, свеклой, кустами малины и смородины, а также разнообразной зеленью и земляникой. На участке росли деревья: рябина, ирга, дикая яблоня с мелкими кислыми яблочками, вишня, облепиха и еще одна сосна – огромная, она стояла на границе с участком тети Веры и была частью забора. С этой сосны на грядки и дорожки между грядками падало там много шишек, что ими топили баню вместо дров.

Бабушка отворила ворота в ограду, и Лила с сестрой зашли в прохладный полумрак. В ограде вдоль стен была устроена поленница, а между столбами, подпирающими крышу, были натянуты веревки для сушки белья. Еще в ограде стояла обувница со старыми туфлями, которые, должно быть, носила еще дедушкина мама – не иначе! Еще в обувнице стояли галоши, внутри которых пауки при каждом удобном случае плели паутину. А сверху на обувнице стояла, прислоненная к стене, незаконченная картина – какая-то абстракция из синих шаров и кубов на красном фоне.

Напротив крыльца, ведущего на веранду, располагался туалет, который представлял собой отверстие над выгребной ямой, отгороженное от посторонних глаз хлипкой деревянной дверью. Когда Лила была помладше, она до жути боялась провалиться в эту яму! Да и сейчас, по правде говоря, ей было не по себе при одной мысли, что справление нужды на даче сопряжено с такой опасностью.

Между крыльцом и туалетом стоял старый диван с валиками в качестве подлокотников. Диван был сломан: валики его то и дело разъезжались в стороны, а обивка порвалась, обнажая уложенную внутри солому. Диван этот был твердым и холодным, словно камень, поэтому на него обычно ставили сумки – для другого он не годился.

Бабушка разулась, аккуратно поставив свои туфли на вязаный половичок у ступеней веранды. Легко отперев дверь на веранду, бабушка распахнула ее настежь, а когда переступила порог, спустила закрепленную над дверью тюлевую шторку, чтобы внутрь не залетали мухи. Когда она взяла тонкий прут, изогнутый как кочерга, и принялась орудовать им, чтобы открыть массивную дверь в сени, Лила зашла на веранду, предварительно отряхнув ноги от пыли и оставив свою обувь рядом с бабушкиными туфлями.

Веранда была узкой и длинной. Доски на ее полу скрипели, а стеклянные окна с множественными деревянными перегородками были завешаны тюлевыми шторами. В дальнем конце веранды стояла старая газовая плита на две конфорки, к которой был подключен газовый баллон. Этот баллон был еще одним дачным страхом Лилы: она боялась к нему прикасаться, чтобы случайно не открыть вентиль и не пустить газ. В детстве Лила часто слышала о том, что газовый баллон запросто может взорваться, и ей казалось, что это непременно случится, когда она будет проходить мимо него!

Около плиты стоял шкаф с посудой, на котором стояла внушительная хлебница. Между посудным шкафом и стеной стояла полочка, на которой хранились обрезанные пластиковые бутылки с продетыми в них веревочками – это были приспособления для сбора ягод. Также на веранде стоял круглый стол, который, хоть и был придвинут к стене, все же мешал свободному перемещению. К столу были придвинуты старые деревянные стулья с низкими спинками и большая деревянная скамья, которая тянулась от стола до самого крыльца. И скамья, и стулья были такими твердыми, что на них невозможно было долго просидеть без подушек под пятой точкой. На краю скамьи возле крыльца лежали стопки газет и ведро с питьевой водой, накрытое крышкой. В углу между двумя дверями ютился умывальник. А на стенах под самым потолком на веранде висели пейзажи с сосновым лесом и мишками в бору – настоящие, написанные масляными красками, в добротных рамках. Лила любила во время трапезы их разглядывать – очень уж они были приятные и красивые!

Бабушка справилась с замком и отворила дверь в сени – внутри было еще темнее, чем в ограде, и пахло стариной. Лила зашла внутрь и увидела знакомый комод, в котором невозможно было выдвинуть ни одного ящика. К дальней стене сеней были прислонены детские и взрослые раскладушки. Также в сени выходила обитая ватным одеялом низкая и широкая, почти квадратная, дверь в избу. В углу стоял столик с электрической плиткой-спиралью и электрическим чайником.

Еще внутри сеней была маленькая комнатка – чулан. Лиле он нравился. Там было очень мало места, но, тем не менее, в нем помещалось все необходимое: большой сундук с тяжелой крышкой, кровать с покатым краем и старинный одностворчатый платяной шкаф, на котором была масляными красками нарисована Аленушка, грустящая по своему братцу Иванушке. В чулане имелось крохотное застекленное окно, выходящее в ограду, но света от него практически не было. Зато под потолком висела лампочка без абажура, которой было вполне достаточно для освещения. На стене у кровати висел старинный ковер. Единственным минусом в чулане были проеденные мышами обои.

Пока Лила осматривала чулан, а Наташка сидела на веранде, переписываясь с кем-то в своем смартфоне, бабушка успела переодеться в свой дачно-огородный прикид и направилась на грядки собирать подножный корм.

Лила погасила свет в чулане и, немного помедлив, дернула на себя маленькую, но тяжелую дверь избы. Ей было не по себе каждый раз, когда она заходила внутрь. Так же и в этот раз: согнувшись в три погибели, чтобы войти, Лила постаралась побыстрее прошмыгнуть мимо печки, глядя на устланный половиками деревянный пол и боясь поднять голову.

Изба была разделена на две части, отделенные друг от друга перегородкой со шторкой. Возле входа в избу стоял старый холодильник с очень тугой дверцей – ее нужно было очень сильно дернуть, чтобы открыть. Рядом с холодильником стоял накрытый крышкой эмалированный бак с питьевой водой, а возле окна – маленький квадратный столик, накрытый пленкой. К столу был придвинут старинный деревянный стул с высокой спинкой, а под половиком возле стола можно было нащупать металлическое кольцо – это была ручка люка, ведущего в погреб. Погреба Лила тоже боялась, но не так сильно, как выгребной ямы: в погребе хотя бы были ступеньки и можно было включить лампочку!

В центре избы стояла старая выбеленная печь. К печи были приделаны полати, на которых хранились мешки с тряпьем. Обычно между печкой и стеной устанавливали раскладушки, но Лила совсем не хотела спать за печкой – потому что туда всю ночь смотрели портреты родственников, висящие над холодильником!

Портреты эти были больше похожи на могильные фотографии – черно-белые и мрачные, они оставляли не самое приятное впечатление. К тому же, лица родственников на них были до того суровые, что Лиле казалось, будто они обвиняют ее во всех смертных грехах! С какой бы стороны она к ним ни подходила, ощущение было такое, будто с портретов смотрят в упор, да еще и с укоризной. И зачем такую жуть держать в доме?

Зато в другой части избы, которую от портретов отделяла перегородка со шторкой, было весьма уютно: здесь было три окна, два раскладных дивана, письменный столик со стульями, старинное трюмо с зеркалом до самого потолка, старый, но рабочий ламповый телевизор, еще один платяной шкаф – правда, без картины, и еще старинный сервант с посудой и занятными фарфоровыми фигурками. На стенах здесь висели яркие ковры с переливающимся ворсом: на одном из них красовались ярко-желтые олени, а на другом – ярко-желтые музыканты и танцовщицы в пышных юбках. Одна из танцовщиц сидела на стуле и грустила, а ее подруги – такие же ярко-желтые, как и она сама, – пытались ее успокоить. Почему-то именно эта грустная танцовщица привлекала внимание Лилы всякий раз, когда она смотрела на этот ковер.