Татьяна Кручинина – Судьбоносец (страница 8)

Оператор промотал запись дальше. Время побежало вперёд. Час, второй, третий. Люди шли, выходили, возвращались с ланча, курили у входа. Воронцовой среди них не было. Ни в пальто, ни без. Ни с рюкзаком, ни без.

– Может, через служебный выход ушла? – предположил Сашка, уже чувствуя напряжённость в воздухе. – Там, у корпуса «Б», есть чёрный ход на склад.

– А у вас на служебном что, камеры отдыхать ходят? – сухо, почти автоматом уточнил Юрий.

Оператор смущённо покраснел и потупил взгляд.

– Да нет, просто… там недавно ремонт был, проводку меняли… ну, буксовали немного с установкой новой камеры… Временную поставили, но она… – он замолчал, понимая, что оправдания звучат жалко.

Юрий вздохнул и выключил запись одним резким движением. Картинка погасла, оставив после себя тёмный, безжизненный прямоугольник.

– Ладно, – сказал он, поднимаясь. – Где её отдел? Архивный сектор.

Отдел Воронцовой находился в самом старом крыле кампуса, в той части, которую при строительстве нового комплекса не снесли, а бережно (или из экономии) встроили в новую структуру. Здесь коридоры были уже, потолки – на метр ниже, стены – толщиной в полтора кирпича, обшарпанные, но крепкие. В них ещё оставалось что‑то от прежнего, довоенного здания – какого‑то института или административного учреждения, от которого остались только эти своды, маленькие окна и въевшийся в штукатурку запах старой сырости, пыли и времени.

На двери нужной комнаты висела простая пластиковая табличка: «Архивный сектор 3Б. Спецфонды (1940-1955)». Под ней – небольшой список сотрудников, напечатанный на уже пожелтевшей бумаге. Имя «Воронцова Е.С.» было вторым сверху.

Он постучал. Сначала легко, потом настойчивее.

Тишина.

Он уже собрался проверить ручку, когда из-за двери, приглушённо, донёсся женский голос:

– Открыто! Дверь заедает, просто сильнее толкните плечом.

Юрий толкнул. Дверь с сопротивлением, с характерным скрипом несмазанных петель подалась внутрь.

Внутри пахло так, как и должно пахнуть в царстве бумаги, – сладковатым запахом старых чернил, пылью веков и едва уловимым ароматом древесного клея от коробок. Стеллажи до потолка были забиты картонными коробками с номерами, толстыми папками в потрёпанных переплётах, свёртками в кальке. За единственным свободным столом у единственного высокого окна, через которое теперь глядела чёрная ночь, сидела девушка лет двадцати двух, максимум двадцати пяти. Тёмные волосы, собранные в небрежный, но упрямый пучок, круглые очки в тонкой оправе, лицо – умное, усталое, с сосредоточенной складкой между бровей.

– Вы Воронцова? – спросил Юрий, делая шаг внутрь.

Она подняла на него взгляд, и он сразу увидел в её глазах не испуг, а любопытство и лёгкое раздражение от вторжения. Потом она покачала головой.

– Нет, – сказала она чётко. – Я Полина, стажёр. Евгения Сергеевна сегодня не выходила на работу. У неё, кажется, был отгул. Или больничный. Она вчера что‑то говорила про мигрень и необходимость разобраться с одной личной проблемой. Я не уточняла, если честно, неудобно было.

– Телефон её у вас есть? – спросил он, оглядывая комнату. Стол Воронцовой, стоявший в углу, был относительно чист. Компьютер выключен. Никаких личных вещей.

– Конечно… то есть был в общем списке, – поправилась Полина, снимая очки и протирая их краем свитера. – Но сегодня он не отвечает. Я звонила днём – абонент недоступен. Думала, может, просто спит, отключила звук. Или в зоне без сети. – Она замялась, в её взгляде впервые мелькнула тревога. – Простите, а вы кто? И что случилось?

Юрий, не спеша, достал из внутреннего кармана удостоверение и показал ей. Она прищурилась, прочитала.

– Отдел предиктивной безопасности, – произнесла она вслух, и в голосе её появились нотки чего‑то холодного. – Это про «Прометей»? Про те самые… прогнозы?

– Вопросы по службе, – уклончиво сказал Юрий, убирая удостоверение. – Евгения Сергеевна участвовала в одном из наших исследовательских проектов. Сейчас нужна срочная сверка данных.

Полина резко, почти рефлекторно выпрямилась на стуле, как человек, внезапно осознавший, что все свои полушепотом рассказанные в курилке шутки про «большого брата» и «цифровой ошейник» рассказывал не совсем в той компании, которая оценит юмор.

– С ней что‑то случилось? – шёпотом, но очень чётко спросила она.

– Мы как раз пытаемся это выяснить, – снова ушёл от прямого ответа Юрий. Его взгляд скользнул по столу Воронцовой, по аккуратной стопке папок. – Когда вы видели её в последний раз? Живьём, не на камере.

– Вчера вечером, – сказала Полина, следуя за его взглядом. – Она задержалась допоздна. Работала с одним делом… секунду… – она порылась на своём столе, в груде бумаг, и достала картонную папку с потрёпанными углами и номером «447-Г». – Вот. Спецфонд, послевоенный период. Самоубийства или подозрительные смерти среди немецкого и раннего советского научного персонала в 1945-47 гг. Она весь день на них ругалась. Говорила, что почерк в протоколах – это издевательство, что кто‑то специально так писал, чтобы через семьдесят лет никто не смог разобрать, что там на самом деле происходило.

Юрий почувствовал, как у него где‑то глубоко внутри, под рёбрами, сжалось что‑то тёплое и неуместно живое. Спецфонд. Послевоенные самоубийства. Прямо как в заметке Калинина. Совпадение? Не в этом городе. Не в этой истории.

– Она что‑нибудь говорила? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – О ком‑то конкретно. О чём‑то странном, что её насторожило. Может, про кольца. Или про… маркеры.

Полина поморщилась, задумавшись, перебирая в памяти вчерашний вечер.

– Она… в основном ворчала, – сказала она наконец. – На начальство, на систему хранения. Один раз довольно громко сказала, что опять «этот придурок психолог из „Шара“» влез в её фонды без спроса. – Девушка смущённо покраснела. – Простите, это её дословно. Говорила: «Сначала он таскает мои дела без акта, потом ещё приходит и спрашивает, верю ли я в сценарии. Я, говорит, в расписания верю, в каталоги, а не в сценарии». – Полина слабо улыбнулась. – Я не очень поняла, о чём речь. Но да, она пару раз действительно упоминала «какой‑то сценарий» и… «перстень». Кажется, говорила, что это всё – романтизация статистики. Превращение цифр в миф.

Юрий закрыл глаза на секунду. Калинин. Конечно, Калинин. Кто ещё мог романтизировать статистику до уровня старинных перстней и «спящих сценариев»? Он представлял себе эту сцену: аналитик, приходящий к упрямой архивистке, показывающий ей свои находки, задающий странные вопросы. И получающий в ответ интеллигентную, но жёсткую отповедь. Два фанатика. Каждый в своём деле.

– У неё были конфликты с кем‑то из сотрудников? – продолжил он, открывая глаза. – Кроме «придурка психолога». С кем‑то здесь, в кампусе.

– Она всем иногда доставалось, если считала, что человек некомпетентен, – честно сказала Полина, и в её голосе появилось даже что‑то вроде уважения. – Евгения Сергеевна… как сказать… если видит глупость или халтуру, не умеет промолчать. Не из злости, а из… принципа. Она ругалась с отделом внутренней безопасности кампуса, когда те пытались закрыть ей доступ к некоторым делам по надуманным, как она считала, причинам. С Леонардом Громовым из соседнего архива спорила часто и громко, но это было скорее… – она поискала точное слово. – Спор двух маньяков своего дела. Они одинаково фанатично любили бумагу, просто по‑разному к ней относились. Для него это была система, структура. Для неё – история, в которой есть дыры.

– Вчера они спорили? – уточнил Юрий, чувствуя, как пазл начинает складываться. Громов и Воронцова. Исполнитель и жертва. Два «носителя». Два маньяка бумаги.

– Вчера… нет, вроде нет, – задумчиво сказала Полина. – Леонард заходил к нам днём, они говорили недолго и довольно тихо, у неё за столом. Потом он ушёл. А она ещё долго что‑то бурчала себе под нос, листала дело… Потом осталась одна. Я ушла в семь, а она ещё сидела. – Девушка подняла на него глаза, и в них теперь читался открытый, неподдельный страх. – Вы считаете, он мог… с ней что‑то сделать? Из‑за их споров?

Юрий не ответил. Его взгляд, выхватывавший детали, как сканер, уже скользнул по краю стола Воронцовой. Там, рядом с папкой «447-Г», почти незаметно, лежал небольшой предмет, которого здесь, в царстве бумаги и пыли, быть не должно было.

Тонкий металлический цилиндр, чуть короче и толще авторучки, матово-чёрный, с едва заметными золотистыми контактами по торцу и крошечным, потухшим индикатором. Юрий узнал его сразу. И отчаянно надеялся, что ошибается.

– Можно? – спросил он и, не дожидаясь ответа, перешагнул через невидимую границу и взял вещь в руку.

Металл был холодным и чуть липким от осевшей за день комнатной пыли, но не бумажной. Это была техногенная пыль.

– Это что? – растерянно спросила Полина, вставая. – Оно лежало здесь, когда я сегодня утром пришла. Рядом с её клавиатурой. Я думала, это какая‑то новая флешка или стилус. Трогать не стала.

– Это не флешка, – сказал Юрий, поворачивая цилиндр в пальцах. Его голос стал плоским, без эмоций. Это был голос констатации страшного факта. – Это компактный модуль направленного глушения нейроинтерфейсных полей и короткодистанционной связи. Полицейский образец. Не для продажи. Такие носят в специальных кейсах наши «санитары», когда идут на бесшумную зачистку. Чтобы цели не могли позвать на помощь даже мысленной командой или чтобы отключить их персональные трекеры.