Татьяна Котова – Лагерь (страница 77)

— Эй, — хлопнула по плечу Таня. — Доброе утро! Я говорю, Леша дернул три коротких. Он нашел выход!

— Да?! — переполошилась Настя. — Господи, мне кажется, зеркало съехало с катушек, ты глянь, что творится!

Девочке обе уставились в гладь: зеленый колодец кишмя кишел жирными змеями, разевающими пасти в кипящем пламени. Масляные брызги бурлили, как смалец на раскаленной сковороде. Таня нарочито отвернулась от изумрудного сумасшествия, а Настя зорко всмотрелась в змеиные брюха, сплетающиеся сложным жирным узлом.

И в этот момент стремительный рывок чуть не утащил за раму. Непродолжительная пауза… И скорый второй рывок.

— Он на даче! — заорала Настя и мертвой хваткой вцепилась веревку. — Достань телефон!

Полчаса девочки ни мертвы, ни живы, обмирали у зеркала.

Огонь ослабевал, стрелял редкими искрами и жирные брюхи растекались в изумрудных кляксах. А когда Настя снова запаниковала, ее телефон ожил бойкой трелью, и счастливый Леша закричал в трубку:

— Получилось! Получилось! Я люблю тебя!

Глава 37

Coda 2

Днем пригород напевал рождественские мотивы и цвел огнями, обвившими дверь кафе и барную стойку. За ней бессменный официант с перекошенным бейджиком «Юрий». Протирает стаканы несвежей тряпочкой и пререкается с теткой в мохнатой шапке. Как будто не было декабря, в котором за этим же столиком гостили Антон и Матвей. Как будто не было слов Натальи Петровны о том, что Матвея положили в больницу. Как будто не было победной аферы над произволом Малины.

За неделю Леша успел и похвастать одурачиванием Малины, и нагнать на девочек страху — его рассказы о зеркале дополнялись то яркими, то мрачными оттенками, хотя одно в его очерках оставалось неизменным. Порталов было действительно двое: и левый вел именно к даче, а в правый Леша не заглядывал.

«Повезло», — говорил он.

Сегодня Леша собрал девочек в кафе, чтобы отметить триумф. На дворе шло к закату православное Рождество, каникулы еще не окончились, и ребята в легкую выбрались из лагеря.

— За новую жизнь, — сказал Леша, поднимая граненый «бокал» с колой. Стеклянные ребра звонко ударились друг о друга, ребята отпраздновали победу, подурачились игрой в Крокодила, и вышли к автобусной остановке. Над лесом смеркалось.

— Я так офигел, когда вылез наружу, — завел любимые песни Леша. — Главное, выхожу, а там какой-то мужик. Хренак тряпкой по морде, и как заорет благим матом! Я чуть в штаны…

— Да уж, представляю, как Гена обалдел! Натирал себе зеркало, увидел тебя, и завизжал, — перебила Таня, хохоча и размахивая сумкой по ветру, — я бы вообще неслась до канадской границы без продыху!

— Надеюсь, он уже где-то там, — в голос фыркнул Леша. — Физиономия у него была перевернутая. Почти, как у тети Аллы — может, он тоже рехнулся на этой почве, а?

— Ничего, в феврале спустим злосчастное зеркало в утиль, — заключила Настя. — И все наладится. Ты, кстати, обещал подумать над моей затеей…

— Обмануть Малину, не прийти, бросить булыжник, пока она в цикле и дать драпака, ага, — цокнул Леша и поднял глаза к разбредшимся звездочкам, чтобы усилить эффект несогласия. — Я выразился ясно: мы с Малиной пойдем вместе, и точка. И вообще, мне надо встретиться с ней до дня икс, — прибавил он, победоносно вышагивая. Настя вздохнула с горьким ощущением безнадежности.

— Шило-мочало… — воскликнула Таня. — В первый раз Малина не ответила на твои вопросы про Олесю — и во второй раз сделает по-своему.

— Поставлю ультиматум — либо выкладывай про Олесю, либо вали в свой портал сама.

— Ее правда может тебе не понравиться, — вновь вздохнула Настя. Леша вторил самодовольной ухмылкой.

— Эй, я налевачил два века назад, и заключил бартер с покойницей — я уже стреляный воробей, поэтому правда вряд ли доконает.

— Очень переживаю за тебя, — призналась Настя. Леша беспечно чмокнул ее, пропихнулся в калитку и внезапно без окрыляющего куража сказал:

— Я пропущу ужин, наелся в кафе. Вы идите, не ждите на морозе — приду около девяти.

Настя взяла ключ и вдруг ее посетило невыносимое ноющее предчувствие.

До развязки меньше месяца — и для них повесть закончится. Соберут чемоданы, разойдутся по разным школам, гимназиям, университетам. Нет, она хотела поскорее уехать и вычеркнуть лагерь из жизни, но странное чувство тоски перевешивало. Это было так же необъяснимо, как спонтанное решение Леши навестить Малину и его отговорки на Танино возмущение.

— Не о чем сейчас трепаться! — кричала Таня, хватая Лешу за локти. — Вот в феврале — пожалуйста!

— Перед циклом ее будет колбасить, как алкоголика в рюмочной, — растолковал Леша, снимая с себя Танины руки. — Поговорю, пока Малина вменяема.

— Ты опоздал на 140 лет, — огрызнулась Таня. Настя улыбнулась с благодарной печалью и помотала кудрявой головой.

— Остынь, это бесполезно. Запретим сейчас — вырвется ночью, пока я буду спать или завтра, или послезавтра. — Она повернулась к парню и благословила одобрительным кивком.

— Не корчи перед ней крутого парня, — наставила она напоследок. Леша пробормотал что-то невнятное и, едва Таня завела шарманку об опасности, улизнул в лес. Настя провожала трогательным и понимающим взглядом.

… В хижине поубавилось хлама. Пропала хромоногая табуретка, и брусчатая подножка у стола, и китайская коробка вместе со скопленным барахлом.

Тени ветвей испачкали избу рассыпными нахлёстами. Перекрестили сырые стены и заползли на верхушку валкого шкафа. Леша приоткрыл шаткие створки, ища Малину повсюду, и увидел стопочку рваных книжонок.

«Машина времени» — было написано классическим шрифтом на верхней. Леша переложил книгу на стол, сам не зная почему, и выдвинулся во дворик за хижиной. Там, в снегу, коротала время босоногая, не по-зимнему одетая Малина.

— Радостно, что ты здесь, — сказала она, не поворачивая головы, и Леша нутром почуял, что ему стоит подойти и разбавить ее уединение. Он обошел Малину сзади, стал спиной к ветру, заслонив ее от свистящих воздеваний вьюги. И пересекся с голубыми глазами. Казалось, время вымыло из них дух, как море вымывает из скал камень, но это закалило ее и укрепило. Она стояла гордо, как стойкий утес, разрезающий ветра и волны. Леша заметил, что у нее необычно черные ресницы, живящие слепой взгляд и облик, совершенно чуждый 19 веку. За каникулы он насмотрелся на женщин позапрошлых столетий. Все как близнецы — сбитые да сутулые.

Леша улыбнулся ей из робкого приличия и сказал:

— До того, как мы пойдем, мне нужно много чего прояснить.

— Проясняй, — позволила она с пугающим добродушием.

— Как тебя зовут?

Малина приподняла черные брови, и Леша растолковал ей:

— Когда я решился пойти с тобой — я изучил кучу всего о 19 веке и нашел святцы…[15]

— Нарекли Марией, — перебила она, опередив мысль. Леша сказал с плохо скрываемым неудовольствием:

— Моя сестру звали так же. — Он сам не понимал, к чему приведет честность. — Ее убили. Задушили бечевкой. Позавчера этого урода поймали. 70 лет, дважды судим за педофилию…Я никому этого не рассказывал. Только тебе. Я рад, что его накрыли, но Машу уже не вернуть. — Он помолчал и добавил аккуратно, пряча злость: — Как и Олесю.

Малина опустила глаза.

— Скажи мне, что случилось на самом деле.

Она безмолвно смотрела на снежные хлопья.

— Малина. Я не передумаю. Просто потратил полгода и хочу знать, прав ли я. Ты убила ее, как соперницу? Потому что я люблю ее?

— Я проклинаю себя за Олесю, — вдруг прохрипела Малина, занося пальцы под смоляную копну.

— Почему? — простонал Леша. — Пожалуйста, не томи.

— Она на боль жалобилась, подмогу искала… — прошептала Малина вне себя, и Леше почудился плач, хотя слез он не видел.

— Ты думала, что оборвав жизнь Олеси, избавишь ее от боли?

— Я весь свой век живу болью — я знаю, каково это…

— Это лечится таблетками! — Он не сдержался и выпустил злость из узды, заведенный криводушным раскаянием Малины. — Господи. Моя версия чудовищна, но твоя вообще не вписывается в разумные рамки. Олесю клинило, и она хотела наложить на себя руки — да, такое было…

— Это величайший грех, — так же шепотом досказала Малина.

— И ты подумала, раз Олеся в аду наяву, то стоит отправить ее в рай? Так ты думала?

— Да, — громко известила Малина, роняя руки вдоль прохудившейся юбки. — Она в упрос просила избавить от боли!

— Убить и избавить от боли — разные понятия! — сказал Леша, повысив голос. — Я бы вылечил ее, сейчас хорошая медицина, не то, что у вас. Она бы выкарабкалась. С помощью лекарств, религии, друзей. Я любил ее и готов был оберегать всю жизнь. От таких, как ты! Да чего я вру — я до сих пор люблю ее.

— Она мертва, — просипела Малина чуть слышно.

— Ты тоже мертва! — язвительно напомнил Леша. — И требуешь полюбить себя.

Он понял, что на эмоциях разошелся и попытался заговорить спокойно, однако внутри разъедала клокочущая ярость, и самообладание нет-нет, да срывалось в крик.

— Уж прости за прямоту, но я не Матвей, чтобы сносить твои оправдания и верить в крокодиловы слезы, и приплясывать на задних лапках, — его тупиковые усилия ввели в больший раж, и Леша вновь распалился праведным гневом. Убила Олесю. Спасла от боли. Какое убогое благородство! Он начинал ненавидеть Малину сильнее, безжалостнее и думал только о том, как она изведется в зеркальной клетке. Малина безропотно выжидала.