Татьяна Котова – Лагерь (страница 76)
— Ничего, — выдохнул Леша как на духу. — Пустышка, напичканная Олесиными умностями под завязку. Я вагон времени убил, пытаясь вникнуть, вот что втрескался Матвей и раскусил: реально ничего. Как будто пообещали конфету, а подсунули фантик. Да, Малина пылит мудреностями, но заставь ее передать суть — влет потеряется. Не представляю, как Лексей залип на нее в 19 веке.
— В селе 19 века ты, небось, был такой же, — развела руками Настя.
— Может, и не я, — туманно ответил Леша. — Но это наше с ней дело, персональное.
Он отделался загадочным покачиванием головы, наспех поцеловал Настю и ушел с полдника по-английски.
Однако уже к десяти наведался к Тане, дал переписать утвержденные сигналы и вытянул Настю в свою новую комнату на пятом. Там Леша заперся на шпингалет, погасил все светильники, будто лично выплачивал за электроэнергию и вводил режим строжайшей экономии. Затем занавесил лунные окна. Поцеловал Настю в губы и, словно прося у нее прощения за все провинности разом, прошептал:
— Я ужасно устал от Малины, от этого лагеря, от дома. Когда мы справимся, а мы справимся — я переберусь в Москву, и мы будем вместе. Я больше никогда не наступлю на те же грабли, — он не пояснил, но Настя сообразила, что Леша подразумевает упущение с Олесей.
Так, за мечтами о будущем жилье, где обязательно заведут собаку, и она будет цокать когтями по паркету и вылизывать утром сонные лица, ребята провели всю ночь.
К половине восьмого на пятый поднялась невыспавшаяся, зевающая во весь рот Таня. Одетая по походным правилам: в зимние дутые брюки, неброскую куртку. С рюкзачком, сплюснутым блинчиком. Таня доложила: и администрация, и нерадивые студенты, корпящие над пересдачами, расселились по кабинетам и классам.
— Складываемся и в бой, — обрадовался вестям Леша. Ребята загрузили портфели пятью мотками, каждый по 10 метров, запаслись перочинным ножичком (мало ли, где-то застопорится, и среди бабушкиных комодов Леша не сыщет ножниц), фонариками, и спустили всю мелочь, чтобы залить термос кофе.
…Морозные вихри обжигали лицо. Настя уклонялась от завываний зимы, растирала варежкой раскрасневшиеся щеки. Другой мяла ладонь Леши.
Таня шла во главе. Ее ни смущали ни расстегнутый пуховик, ни битая наледь, засыпавшая дорожку от библиотеки до заиндевевшей сетки, ни оживленная беседа рабочих, куривших у библиотечного мусорника. Едва завидев посторонних, Леша нагнал Таню, и жестом указал налево, намекая обогнуть контейнера и затеряться за спинами рабочих, а там вырулить к прорехе в ограждении. Ребятам стоило изрядно попотеть, чтобы проскрестись по сугробам. Но рабочие громко переругивались и не вслушивались в крадущиеся скрипы.
Леша первым вышел на протоптанную тропинку, ведущую к лазу и трусцой порысил вдоль забора. Ребята скрючились и, сопя, поползли на корточках. Минут семь мимо сетки и вот она — брешь. В октябре здесь было небольшое отверстие, а сейчас внушительная пробоина, такая, что Таня лишь пригнула голову и сразу очутилась в лесу.
Шли стремглав, повторяя сигналы, как мантры и изредка отдыхали — подступающий буран двигался навстречу и резал кожу ледяными ножами. У хижины Леша навьючил девочек припасами и растроганно обнял каждую. Три сердца затрепыхались, как бабочки в паутине.
— Я маякну, после этого отпускайте трос, ладно?
— Позвони… — начала Настя.
— Позвоню, как только доберусь до зоны покрытия, — прервал Леша. — Будьте настороже — идти от пяти минут до нескольких часов.
— Обещаем глядеть в оба, — сказала Таня, клятвенно прикоснувшись к сердцу.
Леша развернулся на каблуках, шагнул на запретную территорию и подстегнул девочек взмахом руки. Половицы истошно застонали под ногами нежданных гостей. Таня вздрагивала от любого звука. Пока Настя расставляла фонари по столешнице, Таня зубами разорвала этикетку и связала все мотки в путаный поводок, усеянный плотными узлами, как нарывами.
Пару маневров — Леша накрутил веревку поверх куртки и вздохнул:
— Готово. — Он смотрел отчуждённо и неприступно: — Заметите подозрительную активность — не тяните резину. Обе навалитесь и спасайте меня, а если не получится…
— Что значит не получится? — омертвевшими губами пробормотала Настя.
— Я не ручаюсь за успех, мы обсуждали это, Насть. Возможно, мне повезет — должно хоть раз в жизни повезти. Возможно, я там крякну и мне придется жениться на Малине и подтанцовывать ей до смерти…
Он оглянулся на импровизированную подножку из брусков и взобрался на стол. Пятна, протертые коленками, перелились грязным блеском, как бедняцкие медяки. Зеркальная ласа излучилась теплыми, атласными переливами. Он отвернулся от баюкающего штиля, и гладь словно учуяла свежую плоть и закружила в утробной воронке.
— Подожди! — Настя всплеснула руками и подбежала к парню. — Вдруг веревка изношена или потерта или порвется внутри?
Леша прижал ее ладошки друг к другу, поцеловал обе и потряс самодельными поводьями.
— Она новая. Ты просто боишься меня отпускать.
— Боюсь, — сказала Настя, чуть не плача. Она постоянно оглядывалась на портал. Внутри зеркального улья размазался стальной мед, забив призрачные соты вокруг воронки тягучей тиной. В эпицентре стального улья вспышками заметался изумрудный пожар — языки пустили корни в дремлющие соты, и зеркало запылало нефритовым пламенем.
Леша намотал на кулак кончик веревки.
— Ну, ни пуха.
Пару мгновений — и он дотронулся до изумруда. Что-то прошептал, оглянулся на зрителей и, без слов, ухнул в бурлящее огниво. Поводок заскользил по полу, как неповоротливый, ленивый питон. Спустя минуты, показавшиеся девочкам несколькими часами, веревка провисла лианой. Тогда же Настю схватила паника.
— Малина могла соврать ему, чтобы залучить к себе! Вдруг она подстережет там и заколдует?
— Малина любит Лексея, и он согласился на жертву — думаешь, она стала бы врать перед таким ответственным событием?
— Она запудрила голову Жанне, свела с ума Матвея, — естественно, мне сложно проникнуться к ней доверием.
Таня подсобрала перекрученные поводья и посмотрела на круг света, сфокусированный в середине провисшей веревки.
— Знаешь, люди пляшут на граблях, а потом стоят насквозь продырявленные, вытирают кровь и плачут: где я оступился? Я не оправдываю Малину — она заслуживает наказания. Но скажи, как выглядит их общение с Малиной после Олесиной гибели?
— Безрассудно и опрометчиво, — ответила Настя. — Я поэтому волнуюсь за Лешу. Он спятил на мести и лезет в жгучее пекло. Я предлагала замкнуть Малину другим способом — разбить зеркало, пока она в цикле. А Леша закусил удила — нет, говорит, хочу извести ее морально, хоть ты тресни!
— Око за око — и все останутся слепыми, — процитировала Таня. — Да-да, взяла из очередного паблика.
Зеленоватые искры кололи глаз — смотреть в портал становилось труднее и труднее. Настин взгляд встретился с мреянием пылающих самоцветов. Только не это! Трос тянулся тугой струной. Она переняла поводья и взобралась на стол со странной ассоциацией самопогребения. И вновь тропическая ветвь мерно закачалась.
— Откуда так сифонит? — вдруг резко спросила Таня и подняла голову к потолку.
В плохо освещенной крыше всасывала холод изломанная зияющая дыра. Таня взяла фонарик и направила прямиком на тусклую пробоину. — Вау! Видела? Похоже, здесь жила самая взаправдашняя ведьма.
Настя тоже покосилась на рассеянный луч и удивленно поинтересовалась:
— Ведьмы прорубают дыры для каких-то ритуалов?
— Нет, есть предание, по которому дух ведьмы уходит из мира только через крышу, поэтому в деревнях…ну, там, где обычно верят в колдовство, ведьм выпускали на тот свет, разбирая крыши. — Таня помолчала и не без стыда сказала: — Папа после работы жутко запаренный. Ему за день надоедают преступники и покойники, и он гоняет по телеку всякую чушь. Типа «Мистический оракул», «Ведунья баба Люда», и там по сто раз одно и то же: ведьма умирает — неси топор.
— Перед смертью моей бабушки крышу тоже разбурили…Мама сказала, ремонт на носу, — обалдело протянула Настя, не понимая, как ее бабушка связана с магией. И тут нахлынуло изумленное озарение. — Зеркало! вскричала Настя, тряхнув поводья так, будто понукала строптивой лошадью. — Леша же намекал, как я раньше не додумалась! Выходит… — она посмотрела на Таню с остолбенелым страхом. — Моя бабушка и эта ведьма из одного ковена, или как его там называют?
Таня повела плечами и оторопело брякнула:
— Но эта тетка жила аж в середине 19 века.
— Да, нестыковка. Бабушка родилась сразу после войны в 45— ом.
— А прабабушка?
— Все равно не сходится!
Таня в уме посчитала даты и, признав правоту, подруги пробормотала:
— Как-то же они состыковались!
Таня выдвигала разные догадки, но Настя ее не слушала и самозабвенно вела по ветвям семейного древа. Отец многое утаивал — по природной неразговорчивости. А однажды напился, застал Настю и Светку за ужастиками, заорал про оболванивание неокрепших умов всякой мистикой-шмистикой… Отец ненавидел потусторонние байки так, что лязгнул по плазме во время Светкиного марафона ужастиков. Телевизор цыкнул и — пшик — потух.
Настя ошарашенно смотрела на Таню и кивала в такт пролетающим мимо словам.