Татьяна Котова – Лагерь (страница 72)

— Магда, у меня проблемы, — воззвал он к задевшей безучастности и, присев на подлокотник некогда Лешиной кровати, обнял ладонью землистую руку. — Выслушай, прошу тебя. Я ужасно запутался!

На кипенном лице не дрогнул ни мускул. Это красный или зеленый свет, черт дери его эмоциональный дальтонизм! Матвей безуспешно различал в светофоре эмоций одну: с перегоревшей лампочкой, и к финалу страстного повествования эта лампочка не зажглась, не поярчала, не мигнула живым манером. Она засасывала в мертвую пустоту, как черная дыра. Глядя в безжизненную поглощающую глубь, Матвей вразброс соединял обрывки отцовских фраз в мозаику, но паззлы терялись, перемешивались, расклеивались. Матвей утешал себя тем, что Малина не отвлекается на книгу. Откровения интереснее, чем повести? Не спорит с бестактностями, которыми Матвей увесил отца. Согласна? Не давит расспросами. Сожалеет?

В присных восковых чертах он напрасно выискивал сочувствие. Монолог ливмя лился, пока Малина не приставила изломанный палец к бледным губам.

— Послушай.

Одурманенный мягким обволакивающим шепотом, Матвей проследил за настойчивым жестом. В прикроватном углу было пусто. Палец Малины дрожал подобно стрелке компаса и указывал на дверь.

— Что там? — вторил шепоту Матвей. В тишине он услыхал спешащие, шебутные шаги. Замешкавшись, забыл про отрепетированный сценарий пряток и очнулся, когда шаги сопроводили резкий звук разъезжающейся молнии. Прихожая!

Матвей велел Малине: «Жди» и, втиснувшись в щель между стеной и косяком, перекрыл своим телом доступ в спальню. Держась за вешалку, развязывал шнурки отец.

— Я донес до всеобщего сведения твои условия, — сказал он, нисколько не сомневаясь в удобстве своего присутствия, и поставил туфли у шкафа. — Директор по доброте душевной выделила четыре семейных дня. Жить будем вместе, согласен, а, — утвердил он, смотря куда-то под потолок. Матвей по-прежнему загораживал проход. — Что с тобой? То обещание подкидываешь, то стречка.

— Я не готов, — сказал Матвей, всем весом придавив дверь. — Поживи отдельно, пока образуется.

— Опять твои инсинуации? — вспыльчиво выплюнул отец и насильно попытался сместить сына вбок. Матвей крепко налегал на амбразуру. Противостояние сына было в новинку — отец нехотя посторонился и очень неодобрительно внушил:

— Я в кои-то веки иду на попятную, заверяю серьезную бумагу с подписью Лидии Львовны, прихожу провести время с близким человеком…

— В документе так было написано или мелодрам насмотрелся? — съязвил Матвей. — Жизнь не происходит от документа к документу, папа. В жизни еще любят, чувствуют, огорчаются, ругаются и просят прощения.

— У тебя невозможно выцыганить прощение! Всё, что бы я ни сделал…

— А что ты сделал? Поддался промывке мозгов? Если у меня будет ребенок — я в первую очередь сделаю так, чтобы не допустить ситуаций, когда мне однажды позвонит директор школы и нажалуется. «Однажды» уже бывает слишком поздно, папа. Ты же взрослый, ты должен понимать это.

— Я понимаю! — взбесился отец и резко дернул рукой. Матвей инстинктивно зажмурился. Ему показалось, что неподчинение будут лечить битьем. Но отец всего лишь влупил по вешалке и выдрал с крючка пальто. — Я тоже умею мстить и мотать нервы, ты знаешь, — угрожающе сказал он, наматывая шарф на щуплую раскрасневшуюся шею.

— Знаю, — с обидой ответил Матвей. — Почему даже наше примирение должно идти по-твоему? Неужели что-то изменится, если ты посидишь пару деньков в гостевой комнате?

— С ума сошел?!

Матвею неожиданно понравилась такая категоричность.

— Пап, если хочешь… — начал он, но не успел договорить. Отец с бездушной прямолинейностью отрубил: — Жить в смежных комнатах с начальником?! Через мой труп!

Матвей сглотнул горький ком. Со стен будто соскоблили поднаторевшую синеву. Прихожая обезличилась скудной серостью. Отец, и его худое пальто с запахом улицы, и пропахший сигаретами шарфик стали значить не больше, чем манекен за проходным стеллажом. Матвей уже не старался пробудить в себе добрые чувства. Со злой бесцеремонностью он подтолкнул отца к порогу.

— Увидимся в мае, папа, — сказал он и хладнокровно повернул ключ с обратной стороны. «Прощай», — пробормотал Матвей в никуда. Снова топот. Матвей приставил ухо к двери и слушал, пока шаги не отдалились. Подстегнув себя легкой пощечиной и сделав черствое лицо, он вернулся к Малине. Но не занял прежнее место, а устроился совсем близко и поднял Малину за истлевшую тщедушием руку.

— Есть вещи страшнее смерти, — сказал он растроганно и рассеянно, согревая теплом закоченевшую кожу. — После смерти хотя бы не болит.

— Болит, — глухо прекословила Малина.

Бегающий, смущенный взгляд остановился на чернеющих зрачках, окруженных хаосом ясных сапфирных прожилок внутри линялого ореола. Матвей в первый раз так близко видел ее профиль. Видел мягко подчеркнутые мерклыми полутенями губы, и высокие скулы, обрезанные резкой вороной линией падающих на острые плечи волос.

Ему чудилось, что это сон. Что если он приблизится или прикоснется — Малина искрошится на сотни, тысячи, миллионы фарфоровых осколков. Неуклюже обвил ее шею дрожащей рукой, как бы заправляя волосы за спину. И прощупывая границы, за которыми рискует получить пощечину, завел пальцы под воротник топорного сукна.

Ни предостерегающего одергивания, ни притворного протеста, ни сконфуженного оханья. В сером сигнале светофора вспыхнула вожделенная лампочка. Зеленый.

Не чая, пока зеленый туман рассеется в пасмурных страхах, Матвей прильнул к Малине. И поцеловал ее.

Глава 35

До февраля

Рука Матвея ласкала ледяную, гладкую шею и пробиралась ниже, к выпирающим позвонкам и точеным лопаткам. Он впивался в пленяющие губы и обмирал от взаимности. Казалось, это очередной сон, и другой паренек: бравый, отважный баловень судьбы целует его девушку, тянет молнию платья вниз, проникает дерзкой ладонью под полотно, обводит ее талию властью, обожает беззастенчивостью и даже развязностью. Он приспустил платье с острых плеч. Отвел губы и, возбужденно дыша, взглянул сверху вниз, в голубые глаза. Хотелось бесконечно говорить ей о любви, но в порыве жара Матвей забыл, как сочетать слова и приковал Малину влюбленным порывом к груди. Пальцы нерасторопно тянулись ниже. Он перебрасывал путаные пряди ей на плечи и до сих пор смотрел на того паренька откуда-то сверху, не веря в удачу. Да, это была Малина. И она не крошилась на осколки.

Матвей нырнул ладонью под платье, провел по оголенной пояснице и внезапно наткнулся на что-то объемное, выступающее косыми полосами. Сродни рваным, незатянувшимся швам. Он отдернул руку и прошептал:

— Что там?

— Ничего, — отвратилась Малина, отступив на полшага.

— Ты стесняешься меня?

— Нет, — неубедительно сказала она и подвела ворот к ключицам.

Матвей строптиво развернул ее спиной, рванул замок до упора и уставился в прорезь. На холодной бледной коже выпирали наросты, изъеденные алыми буграми. Шишковатые борозды вздымались над талией и рубили косыми крестами лилово-черный синяк. Малина нервно вырывалась, но он-то знал — это плохая актерская игра. Она умела защищаться другими методами, действующими разительнее и эффективнее, чем самые крепкие наручники.

«Ты знал про топор» — внушал он себе, смотря на рубцы невидящим взглядом. «Не будешь же ты ожидать от луны, что она станет солнцем. Ты знал про топор», — повторял он, прикасаясь к шрамам. Малина больше не бунтовала. Лишь изредка вздрагивала, когда Матвей прижимал палец сильнее нужного. Он развернул ее и снова поцеловал, в этот раз нежнее и медленнее.

— Эти шрамы хотя бы не болят?

— Уже нет, — сказала Малина.

Матвей подумал, и после секунды сомнений толкнул к кровати. Сонмы рьяных мыслей метались в его голове. Засов заперт, обед пропустит, времени до вечера. Случайное прикосновение к рубцам — и вдохновение сбилось. Матвей прогнал назойливые образы — и как назло раны заалели хуже прежнего. Он утешался тем, что это та же Малина, которую он полюбил и любит и будет любить. Но рытвины и бугры стояли перед глазами.

Чудилось, что сбивчивое дыхание щекочет шею. Матвей некстати вспомнил, что Малине не пристало дышать, но их губы были так близко, что уже не разбирал, где чье дыхание, где чье тепло и думал об одном: как не свихнуться от такого счастья.

Все сверчки зажглись ослепляющим, дурманящим светом. Матвей ослабил тугой ремень и приспустил льняной ворот с ее плеч.

— Что-то не так, — вдруг прошептала Малина.

— По-моему, все так и лучше быть не может.

— Нет, я что-то чувствую…

— Знала бы ты, что я чувствую! — усмехнулся Матвей и поцеловал ее в шею. Малина лежала настороженно, будто здесь, в комнате, происходило что-то невидимое людскому глазу.

— Кто-то за дверью, — сказала она уверенно. Матвей нехотя отвлекся от фантазий, взрывающих воображение и перевел взгляд на дверь:

— Магда, тебе кажется.

— Нет. Что-то знакомое… Я знаю этого человека.

— О Господи!

Парень перекатился на кровати.

— Точно? Если ты это выдумала, потому что против или что-то в том духе, то проще сказать прямо. Магда?

— Там кто-то есть, — твердо повторила она.

— Кто бы это ни был — я прибью его.

Пройдя поперек прихожей, Матвей вышел за дверь и вплотную столкнулся с Лешей.

— Черт возьми, Артемьев! Когда ты перестанешь портить мне жизнь?!