Татьяна Котова – Лагерь (страница 71)

— А вы меня спросили? — прорычал Матвей. — Спросили, хочу ли я соответствовать чужим представлениям?

Наталья Петровна плюхнулась на кожаное сиденье и усердно замахала платком, будто разгоняла стаи настырных мух.

— Вот что, Матвей…

— Знаю я Ваши нравоучения! — перебил он презрительным криком. — Будет 18 — хоть голым задом в муравейник, или как Вы там учили Артемьева? Я вас не эквилибрист, лавировать на цирлах! Я хочу подраться, хочу прогулять уроки, хочу поцеловать девушку, хочу продырявить скрипкой вашу голову и хочу послать отца. Дайте мне решать, как жить, как мечтать и какие надежды оправдывать. — Он сам не знал, что на него нашло, но неугомонно несся на коне горячности. — Я поступил плохо. Теперь я изгой в вашем радужном царстве пай-мальчиков припевал. Можете повесить меня на столовской лампе, я не обижусь. Только не пойму, за что?! Вы не сбегали с уроков с одноклассником? Не врали родителям, что сделали уроки, чтобы пойти погулять? Не ругались и не мирились с друзьями? У вас вообще были друзья? Нет? Тогда я вам сочувствую. Ваша жизнь была похожа на мою, а моя жизнь — это полный отстой.

Матвей встал, со скрипом задвинул стул и перекинул рюкзак на спину.

— Я могу идти, Наталья Петровна?

— Сядь, — спокойно сказала воспитатель. Она заправила торчащие заколки под бант и, поправив костюм, пересела на стул рядышком.

— За пятьдесят пять лет со мной многое случалось. И я жалею, что доверила спонтанности самое дорогое. Конечно, в конце книги все будет хорошо. Если плохо — то ты не дочитал. Но представь, как было бы чудесно, если бы ты мог вернуться в первую главу и вырвать лист с плохими подробностями? Ты еще можешь это сделать, а я уже не могу. Я бы многое изменила в своей жизни, но так уж вышло, что некоторые обстоятельства не выбирают. Бог дал их при рождении. — Наталья Петровна покачала высокой гулькой. — У тебя есть выбор, Матвей. Хочешь гулять? Гуляй. Хочешь любить девочку? Люби. Хочешь прогулять математику? Прогуляй. Но ты должен понимать, что не все хотелки должны сбываться. Не потому, что я так велела. Не потому, что папа отругает. Не потому, что учитель поставит кол. Пойми, все имеет свои итоги. Хочешь побыть шалтай-болтаем — пожалуйста. Просто помни, что отец не зря отдал тебя именно в нашу школу. Не зря купил скрипку. Не зря привел на рисование.

— Избивал тоже с пользой? — шмыгнул носом Матвей. — Во имя духовного просветления и очищения, да?

— Он поступал скверно. Сейчас твой отец пытается исправиться. Дай ему хотя бы шанс. Я бы дала своим родителям возможность наверстать упущенное.

— А я — нет, — с обидой сказал Матвей. — Это преступление рожать ребенка и всю жизнь считать, что он по гроб обязан. Я все детство угождал папе, а тот бил меня шнуром от утюга. По-вашему, побои воспитают хорошего человека? По-вашему, удар грифом пробудит во мне любовь?

— К сожалению, родителей не выбирают, — посетовала Наталья Петровна.

— Вы предлагаете смириться? Подставить левую щеку и пожертвовать правой, это ваш совет?

— Твой отец не справился с отведенным ему предназначением родителя. В данный момент жизни он осознает, какую ошибку допустил и стремится наладить взаимоотношения с сыном. Не отталкивай родного человека. Как бы там ни случилось — ближе него у тебя никого нет.

— Есть, — с гордым вызовом вставил Матвей. — Ладно, раз вы настаиваете — я дам ему еще один шанс. Пусть покажет приемы хорошего папочки. Считайте, ему повезло. И вот что, скажите ему, что я не его игрушка и меня нельзя бросить в угол, когда я выкидываю коленца или что-то вроде того. Я его ребенок и меня нужно любить, каким бы я ни был. Толстым, тупым, больным. Я достоин уважения хотя бы потому, что не раскроил ему морду в отместку.

— Папа меняется, пойди ему навстречу, — посоветовала воспитатель. Матвей ухмыльнулся.

— Я слишком долго прогибался, теперь его черед. Спасибо вам за откровенность, Наталья Петровна. Я вас недооценивал.

Оба встали из-за стола.

— Просто зачеркни главу с кошмарными событиями, — с несвойственной человечностью попросила Наталья Петровна. Матвей кивнул, затянул лямки на портфеле, направился к дверям и посреди столовой круто обернулся.

— Можно вопрос? — внезапно выпалил он.

— Задавай.

— Вы на своих детей тоже так орете? Что мы вам сделали?

Воспитатель понуро уставилась в пол. Пару секунд запинки и после кроткое признание:

— Быть взрослым не всегда равно быть мудрым. Я тоже не справилась, Матвей. Как твой отец.

— Исправьтесь, пожалуйста, — проникновенно попросил Матвей.

Подправив набитый рюкзак, Матвей зашагал к холлу. За плечами парила вдохновляющая легкость.

Физкультуру Матвей провел у директора. После долгой аудиенции все участники разбрелись кто куда. Наталья Петровна — вести алгебру, Лидия Львовна — в Москву, на тет-а-тет с прессой, а Матвей с отцом застряли у приемной секретаря.

— С понедельника каникулы, — неопределенно начал отец.

— Я в курсе, пап.

— Давай домой на новый год, посидим с салатиками, президента послушаем, к маме съездим, а? Сестра так ждала тебя на праздники, даже от Италии отказалась.

— У Карины есть машина, пускай садится и приезжает в любое время, не на Дальний Восток дорога. Впрочем, и у тебя есть машина, а ты приехал второй раз за полгода, и то по вызову.

— Работа, — без тени раскаяния пожаловался отец. — Там без меня дела застопорятся.

— У всех работа, папа! Другие родители выкраивают пару минут заскочить к детям. А ты…К чему эта клоунада перед Натальей Петровной? «Я теперь образцово-показательный папочка, куда поставить подпись?»

— Матвей, — более строго сказал отец. — Я договорился с директрисой по поводу твоего времяпрепровождения на каникулах. Мы едем домой. Я выкраивал время не для того, чтобы провести праздники в пустой квартире.

— Ах вот оно что! — театрально изумился Матвей. — Тебе будет стыдно перед Лидией Львовной за то, что тебя ненавидит собственный сын!

— Ты меня ненавидишь?

— Да мне не за что тебя любить! — закричал Матвей на весь этаж. Из приемной выглянула обеспокоенная секретарша. — У нас все в порядке! — криком ответил Матвей. Он засновал у закрытых кабинетов, молясь, чтобы спонтанная истерика не навострила лишние уши. Отец, как назло, хладнокровно сносил беснования и безучастно следил, как сын мечется по административному крылу. — Ты ненастоящий! — сквозь сжатые зубы вымучил Матвей. — Ты задабриваешь, ты усыпляешь мою бдительность, ты гипнотизируешь, ты…

— Я не услышал, поедешь в Москву? — теряя терпение, перебил отец. Споткнувшись о свои же ноги, Матвей едва не потерял равновесие.

Он выкатил изумленные глаза и понизил голос в полтона: — Папа-папа, ответь. Ты серьезно такой тупой? Я тебе десять лет талдычил! Давай сходим в музыкалку на концерт! На мой личный концерт, папа! Ты мне что сказал? Попиликать в актовом зале — тоже мне достижение! Я спрятал твой паспорт, чтобы ты не улетел протирать штанами стулья на съезде в Хабаровске. Ты мне что сделал? Переломал дорогущие кисточки и испортил краски! Краски! А их покупала мама! Мама! Я сколько раз просил помощи! Просил, папа, как дать отпор одноклассникам? Когда Савелов измазал мои тетрадки в толчке, ты что сказал? Разберись с ним по-мужски? Мне было девять, папа. Меня никто не учил решать вопросы по-мужски. Ты никогда не уделял ни минутки! После смерти мамы я превратился в призрака в вашей с Кариной квартире. Кто это тут ходит, какой-такой Матвей, ах да, это же заморыш, жирдяй и неудачник. Ошибка природы. А ты у нас крутой, в бизнес-плане нет места промашкам. — Запыхавшись, Матвей упал локтями на подоконник и головой уткнулся в оснеженное окно. По ту сторону — новая жизнь. Он никогда не был так счастлив, как вчера. И так несчастен, как сегодня. — Мне больше не девять, и я не верю в Деда Мороза, Оле Лукойе и Доброго Папочку, — тяжело дыша, произнес Матвей. — Я верю в то, что нашелся человек, который способен хотя бы слушать меня без фарса, угроз и порицаний. И пусть я буду ошибкой, папа. Твоей личной ошибкой. Но я лучше буду неправильным в своем уродливом мире, чем в твоем, безукоризненном.

— Я семнадцать лет вкладывался в сына не для того, чтобы он вырос зарвавшимся засранцем, — с презрением вменил отец. Он собирался сотрясать воздух поучительными тирадами, и Матвей предвидел, чем закончится эпопея. Склока, в лучшем случае вывернутая рука, слезы.

— Ты хочешь, чтобы я извинился за предвзятость? — пылко спросил Матвей. — Тогда будь добр, используй эти четыре дня так, чтобы я поверил и простил. Coda[13], папа.

Не дожидаясь, пока петля попреков удавит его прямо на этом коридоре, Матвей отчурался прощальным полукивком и, запретив себе оглядываться на отца, перешел из учебного корпуса в жилой. Его почти не волновали пропущенная физра, пересдача по математике и прилипчивая Таня, нагнавшая в вестибюле возмущенным возгласом. Перепрыгивая через три ступеньки, Матвей промчался к спальне и скоро затворился в синих стенах.

— Магда, — позвал он через дверь. Малина не отзывалась. Под биение взбунтовавшегося сердца, Матвей ворвался в номер. Малина сгорбилась над библиотечной хрестоматией.

— У меня проблемы, Магда, — швырком разобравшись с запутавшимися рукавами пиджака, пропыхтел Матвей. Малина отчужденно перевернула старую заслюнявленную страничку. Матвей проследил за ее пальцем, по слогам, расправляющимся со сложными словами и подошел вплотную, загородив свет. Малина пробуравила внезапную помеху поблекшим, пониклым взглядом.