Татьяна Котова – Лагерь (страница 67)

— Да уж, твое остроумие потерялось где-то между Казанью и Нижним Новгородом. Зачем ты приперся в лагерь под новогодние каникулы? Все равно через неделю отъезд, а там всех разгонят по домам.

— Я никуда не уеду, пока не подведу дела к общему знаменателю, — загадочно сообщил Леша. — И речь вовсе не о математике. Допетрил, придурок?

— Понятия не имею, о чем ты, — покривил душой Матвей. В дырке между креслами вновь возникли всклокоченные космы.

— Ха! Я тут почитал твои пылкие послания в перерывах между пилежкой матери и репетитором. Доступно излагаешь, друг. Правда, один момент не просек: каким таким обманным путем она пыталась заманить меня в хижину, если… Цитата, «Не знаю, какое чудо должно случиться, чтобы Лексей добровольно заперся в зазеркалье» намекает на то, что без моего желания ваши планы рассыпятся в пух и прах. Как ты уже догадался, остолоп, потонуть в дерьме из-за ополоумевшей покойницы я не собираюсь.

На скулах заходили желваки. Костяшки пальцев напряглись. Кулаки затвердели и потянулись к паскудной репе, а из горла вырвалось грубое:

— Такое, как ты само топить бесполезно — само всплывет.

— Я хотя бы задержусь на поверхности, — не раскусил замысел Леша.

Матвей махнул на бесполезный спор и вперился в однотипный пейзаж. Вдоль высокого ограждения, машина подъезжала в лагерю.

Через четверть часа, попрощавшись с добрым самаритянином, попутчики предстали перед панцирем из стекол — комнатные люстры освещали немногие номера, зато учебный корпус сверкал зажженными окнами. В субботу часто ставили дополнительные, факультативы и клубы по интересам.

Матвей удостоверился: пока все заняты саморазвитием, вахтер дремлет над кроссвордами. На приемной тумбе чашка чая и очки в роговой оправе. Вестибюль пуст. Проход свободен. Лестничный пролет тоже. Матвей стащил запасной ключ из застекленного сейфа над храпящим сторожем, пожелал Антону выкрутиться перед Яной, и пошел на свой этаж. Леша увязался следом.

Антон еще поднимался на четвертый, а парни уже тупо пялились на цифры 304.

— Поверить не могу, угораздило же, — пробухтел Леша перед дверями, ставшими ему почти родными. Матвей плечом подпер дверь. — Что прикажешь, к Тане ползти?

— Настин номер пустой, — подсказал Матвей. Не дав разгуляться простору Лешиного нытья, он скрылся за дверью.

…Танина спальня почему-то была открыта. Леша поскребся о половичок и постучался для приличия. В прихожей прошаркали тапочки, что-то (по звуку лопатка для обуви) упало, и крайне недовольный голос строго вопросил:

— Кто там?

— Это я, — брякнул Леша и забарабанил требовательно.

— Кто это я? — бдела Таня, не меняя интонации. — Выражайтесь яснее.

— Леша!

— Какой такой…

— Артемьев, — заорал он так, что подавился и зашелся кашлем. Проход немедленно освободили, и Леша ввалился в комнатушку, где его встретили весьма нерадушно. Не поздоровавшись, Таня прошмыгнула в спальню, там притихла и, спустя минуты две, к Леше вышла Настя. От нее веяло недружелюбием. Можно сказать, враждебностью.

Настя присела на обувной стеллаж, отодвинув собой полчища сваленных туфель, балеток, кроссовок и скрестила руки на груди. Леша подался к подруге, но под гнетущим, испепеляющим взглядом отпрял к гардеробу, в противоположном конце прихожей, и разместился прямо на полу. Настя величаво встала. Теперь она смотрела сверху-вниз. «Как солдат на вошь» — вспомнил Леша мамину присказку. Он улыбнулся заискивающей, застенчивой улыбкой и пискнул:

— Привет.

— Добрый день, — отозвалась Настя, окатив пронзительным холодом.

— Я сбежал…К тебе.

— Не ко мне, а от мамы, — чеканила слог Настя.

— Вообще-то формулировка не отменяет того, что я вернулся в школу.

— Формулировки способны переписать историю.

— И еще я приболел… — ляпнул Леша. Он рассчитывал воззвать к природной доброте и разжалобить подругу, но Настя не поддалась манипуляциям, и лишь саркастично изогнула бровь.

— Ах, бедненький. Сопельки у мальчика…Это вам не реанимация, шесть капельниц на день, две недели на больничной баланде и пять часов с дознавателем! Насморк-то точно приводит к психологической травме!

— Я не знал, что ты была в реанимации, — стушевался Леша. — И не знал про допрос.

— Откуда тебе знать! Я описала подробности в сообщениях, а ты их проигнорировал! Знаешь, что мне очень хочется сделать?

— Что? — ошалело пробормотал парень. Настя с размаху плюхнулась в гору обуви и воскликнула:

— Дать тебе по шее, вот что!

Из узенького просвета спальни выглянула ехидная Таня.

— Правильно, Настя, — одобрительно закивала она и исчезла за проемом так же быстро, как появилась. Леша виновато вздохнул:

— Я безвылазно…Клянусь, безвылазно пыхтел над учебниками, а когда залазил в телефон и видел входящие от тебя, тянул руки к диалогу, но…Но останавливал себя. Боялся разбередить тебя нашим общением, боялся, что не вырвусь из маминых кандалов, боялся, что увижу упреки, и мы поссоримся.

— А сбегать из «маминых кандалов», чтобы «разбередить меня и поссориться», значит, не боялся!

— Цугцванг, — сказал Леша, как когда-то говорила Настя и поник. За месяц подруга словно переродилась из милого котенка в хищную кошку. Он предвидел небольшие казусы, сродни слез или надутых губ, но никак не пророчил показательный концерт с типично женскими вывертами, которых вдоволь натерпелся от матери. Леша походил-побродил под тусклой люстрой, смело подошел к Насте и положил ей руки на талию.

— Когда я закончу, разрешаю отлупить меня вон той туфлей, с громадным каблуком. А пока не кипятись, пожалуйста. 10 ноября отец забрал в Екатеринбург. Яна не дала оправиться — так выдворяла из лагеря. Я написал смс, ты не ответила…

— Я еще виновата, шикарно, — скривила гримасу Настя.

— Нет, я осёл. Безалаберный, безответственный, беспечный осёл. Я сразу пожалел об смске. Потому что трофей Малины — Лексей, не ты. И если бы мы общались, ты бы продолжала угождать мне из-за расследования. Но я поднял бучу, и я обязан ее подавить. А подвергать опасности еще одного близкого, потому что попал под прицел Яны Борисовны и не смог дать деру раньше — это ужасный эгоизм.

— Он прав, но все равно засранец, — подшепнула Таня в щелочку. Леша благодарно кивнул и обхватил Настю так крепко, насколько допускала приоткрытая дверь с любопытным глазом на стреме.

— Простишь?

— Подумаю, — буркнула Настя, держа руки по швам. Леша чмокнул ее в щеку и перевел взгляд в проем. Шпионское ухо исчезло и шастало, судя по бегущей воде, где-то в уборной. Леша прибрал каштановые завитушки, заслоняющие Настины губы, и поцеловал ее взрослым, уверенным поцелуем.

Глава 33

Владимир

164 фотографии. 164 неразборчивых, убористых заклинаний на тарабарщине. Обихода устаревшего и наречия неясного. Антон различал латинскую письменность вперемешку со славянской и рунической, увеличивал изображение до рваных вкрапин и переписывал известные ему буквы в тетрадь, оставляя пробелы для незнакомых сочетаний. Перечитывал и понимал, что из-за длинных пробелов слоги не вяжутся в слова; на изучение дохристианской азбуки и футарка[9] он убьет полжизни, и воскресит Марго не раньше своего юбилея[10].

Антон сделал небольшую передышку. Давай без поспешных выводов. В век глобальной людской лени всегда найдется специалист, готовый помочь в чем угодно, вплоть до подтирания задницы. Антон сел по-турецки, разместил ноутбук на бедрах и забренчал по клавиатуре. «Перевести текст с древнерусского, стоимость». По запросу сходу нашлись сайты вроде Яндекс переводчика. Их отмел сразу. Он искал широкопрофильное агентство, готовое взяться за все виды письменности в один присест, обработать заказ быстро и составить договор об оказании услуг. Туда бы не помешало добавить подписку о неразглашении.

Он пощелкал по ссылкам: к третьей странице энтузиазм поутих. Все бюро щедро предлагали широкий выбор услуг по экспресс переводу в письменном формате с любого языка мира (господь милостивый, даже с выдуманного На’ви![11]) за исключением искомого. Он листал страницы, с пятой на шестую, с шестой на седьмую и на седьмой прочел весьма неизбитый заголовок «Переводы с эльфийского, драконьего и…рунического. Долго, но качественно». Антон только посмеялся — неужели остались люди, готовые вкладываться в ребусы любимых киноперсонажей? Небось дорогое удовольствие. 120 долларов за лист?! Вот барыга! Он прокрутил колесико мышки и в самом конце списка увидел долгожданное «древнерусский».

Сайт вызывал сомнения. Кто этот великий лингвист, покоривший языковые выселки? Антон поколебался минут пять, заткнул жадную жабу, квакающую до звона в ушах, и связался с бюро. Самодурство ученого наглеца костью стало в горле. Почти двадцать тысяч плюс стопроцентная надбавка за срочность плюс языковой микс плюс транскрипционное изложение — итого 45 тысяч.

За одиннадцать лет с Гербертом Карловичем Антон накопил половину нужной суммы. Брать взаймы было не у кого, распродавать еще неполученное наследство незаконно. Парень встал перед зеркалом и сказал, как можно убедительнее и ласковее: — Привет, папочка, — но вышло слишком приторно и раболепно. — Привет, отец, — лучше, если отбросить обиду, сквозящую меж строк. — Привет, папа, — а это неплохо. В самый раз.

Он долго актерствовал и репетировал, имитируя разговор с отцом. Пока язык не связался в узел. Когда уровень мастерства вышел на безупречный пик, Антон позвонил и сказал, как задумано: