Татьяна Котова – Лагерь (страница 59)

«Дверь же, наверняка, предусмотрели», — уже со злостью подумала Настя. Вооружившись эрзацем факела, она кропотливо разведывала детали диковинной застройки. Зачем сооружать цельный деревянный блок? «Может, есть щеколда, как в хлеву, и я просто не могу ее нащупать?» Настя сунула фонарь подмышку, выкрутила ползунок переключателя — не хватало разрядить аккумулятор и наощупь обшарила выступы на передней стенке, стенке вдоль ряда гнилых зубцов ограждений. Что это? Еще одна наспех пригвожденная перегородка? Плечом Настя навалилась на бесполезную перекладину, загораживающую зияющую расщелину и ударила по намертво прибитому бруску что есть мочи, но старания были жалки и неуверенны, деревянная конструкция скорее грозилась рухнуть целиком, чем впустить взломщика по-доброму. Вот же сволочь! Ладно, паршивая конура, твоя взяла. И чего я, в самом деле, прикопалась?

Впереди было столько неизведанных домов, — один Бог знает, а Настя не отходила от неказистого сарая. «Если он замурован, значит там что-то очень-очень важное», — сказала она вполголоса. «Ладно. Последняя попытка. Обещаю» и с размахну пнула в первую подвернувшуюся дощечку. Балки противно заходили, запищали, завыли. В потаенной каморке образовалась узкая брешь.

Это означало одно: надо идти вперед.

С фонарем наперевес, Настя нырнула в бездну и словно перенеслась в пустыню. Бесконечная, одурманивающая жара застила глаза. Из недр парной темноты, разбавленной одиноким лучом, как никчемной ложкой меда в банке дегтя, проступали какие-то углы и картины, вобранные в угловатые рамы, и восковые колонны огарков, разбросанные у порога. Как будто здесь сражались. Не на жизнь, а на смерть. Хмурые предчувствия навевала надвое переломанная палка. Одну дубинку сверху обмотали веревкой, накрутив тюрбан, а другую просто отбросили к огаркам.

Кроме того, в сарае покинули бесхозную одежду. Настя настроила лампу на максимальную мощность, зажала между коленей и подняла с застеленного сеном пола коротенькую юбчонку. Юбчонку в красную. Крупную. Пошлую клетку. На шотландке разливались красные клетки. Их грани стерлись, расплавились и разбухли до гигантского пятна. Рдяного. Ржавого. Кровавого пятна.

Этого не могло произойти. Только не с ней. Только не так. Только не здесь. Затвердевший от крови, разъехавшийся на стрелки капрон — Настя помнила эти чулки. Специально для ее Леши. Эти чулки были насквозь пропитаны холодной металлической кровью.

Школьная блузка, сдавленная кровавым ожерельем у порванного воротника. С блузки срезали пуговицы, или их оторвали в пылу самозащиты, или эти пуговицы на кой-то черт понадобились Малине. С минуту Настя не мигая смотрела на растрепанные нитяные узелки, засаленные кровью, а затем, осознавая ужас и дикость творящегося отбросила окровавленную одежду и принялась тереть ладони о брюки, сдирая кожу до кости, чтобы отмыться от подозрений.

Пожалуйста, должен быть кто-то кроме…Кроме Малины. И, может, Жанна еще дышит, и ее удастся воротить, освободить, отвоевать. Где она? И где Малина? Надо бежать и звать на помощь. На помощь…

Руки бессильно опустились. Фонарь с тяжелым стуком выпал и сам собою погас. Вновь накатила спертая, одурманивающая парнота. Луна, и звезды, и тучи — всё погасло. Настя замолотила руками по плотным дощатым стенам. В темноте не разобрать, где вход и выход, но она помнила, что выход есть. Выход всегда есть, — внушала себе Настя, обходя сарай по периметру. Ноги засасывало в трясине из настланных понизу сена и листьев, Настя вязла и проваливалась, но хваталась за соломинки, как хватается утопающий.

Фонарь совсем перестал работать, лампочка издевательски щелкнула, всполохнулись за линзой синевато-голубоватые переплетения, и померкли, как затухающая газовая горелка. Только этого не хватало. Черт подери! Ноги сделали следующий шаг, и внезапно Настя не нащупала стены, очевидно точно и ясно: это был выход. Самый что ни на есть настоящий выход, и неважно, что за ним разверзалась непроницаемая тьма, мрачнее, чем в злополучной конуре. С облегчением Настя ступила в густую запредельную темноту, и с исступлением закричала: за гранью сарая идти было неизбежно некуда.

Впереди уносилась ввысь холодная, мерзлая земля, пахнущая водосточной гнилью, земляными червями и сырыми подвальными трубами.

Она кинулась обратно, к сараю, но развалюха-конура, убожеское величество с ее изувеченными кровью достоинствами: соломенным настилом, мотком бечевки, на худой конец палкой, которой можно отбиться от врага, растаяли на глазах, словно не оттуда с полминуты назад выбирались измученно.

Настя толкнулась вправо, но и с этой стороны проход закрывала холодная окаменевшая земля. Влево — снова те же препятствия. Она кружилась и кружилась в земляной коробке, наобум ощупывая студеный грунт, отталкивалась от одного края и кидалась к другому, надеясь, что вся эта чертовня — наваждение, кошмарный сон, временное помутнение. Короб сжимался, подбираясь к заложнице, и стены его подкрадывались, приискивались, подступали, и когда Настя зябко съежилась и рухнула на колени посреди промерзающей ямы, небо озолотилось триадами звезд, и Луна всплыла над измёрзшей природой. Настя задрала голову. Ночь нависла над ее могилой.

Глава 30

Перемирие

Настя очнулась от выстрелов. Равномерных залпов с четким интервалом. Грохотало где-то внутри головы, будто кто-то затеял стрельбу и выбрал черепушку под полигон. После каждого выстрела в виске пульсировало и в глаза стреляло яркими вспышками. Настя не сразу поняла, где находится. Сначала привиделись жемчужно-зеленоватые стены, разделенные на поблескивающие начищенные плитки. Вдоль стен громоздились серебристые кастрюли на треногах, а по плитке игрушечным узором разбрелся конструктор из белых трубок. Под орнаментом из трубок свисали небесно голубые скатерти, застилающие единственный столик в кафельном царстве. Позади отблескивали арктической белизной оцинкованные каталки, заставленные закрытыми пластиковыми ящиками на нижнем уровне и вмещающие какие-то аппараты, больше похожие на рыночные весы, на верхних ярусах. К этим аппаратам крепились длинные пружины. Они свешивались почти до пола. Настя приподнялась на локте и почувствовала, как что-то буквально оттащило ее назад. На сгибе локтя противно засвербело. Все понятно. Катетер.

— Эй, — негромко позвала Настя. Эхо отлетело от кафеля. — Э-э-эй?

И в этот момент в палату вошла женщина в белом халате с эскулаповой змеей на кармашке и мило улыбнулась.

— Как здорово, что ты поправилась, Настя.

— Поправилась… — попугаем повторила Настя. — Что?

— Тише, побереги силы, — успокоила медсестра. — Скоро придет лечащий врач.

Через несколько минут и впрямь пришел врач. Завидев пожилого доктора, Настя повторила попытку приподняться и обратить на себя внимание.

— Лежите, больная, вам нельзя вставать, — сказал медик и желтоватым птичьим ногтем на мизинце поддел вкладыш с Настиной историей болезни. «Какой неприятный тип», — подумала Настя. Ей стало неловко и боязно расспрашивать об обстоятельствах, по которым она попала в больницу и проснулась в нетипичной для заурядного больного палате. Доктор долго всматривался в медицинскую карточку, затем закрыл ее и сунул за пазуху.

— Где я? — спросила Настя, еле шевеля языком.

— Амнезия предварительно, — сказал доктор и объяснил человеческим языком: — После сильного эмоционального стресса случается потеря памяти. В вашем случае, больная, причина психогенная. Организм защищался от стресса и заблокировал воспоминания.

— Как? — тихо настаивала Настя. Доктор сухо разъяснил:

— Вы подали сигнал SOS. Помните?

— Нет…

— Отряд выехал на локацию, вас нашли и доставили к нам. Что сейчас болит? Голова? Кивните, если болит.

Он говорил отрывисто, словно платил за каждое слово, а оттого скупился на щедрость, и Настю окончательно отталкивало от откровений с нелюбезным врачом. Она привстала, послушно кивнула и обвалилась на больничную подушку.

— Ну что, переезжаем? — спросила медсестра. Настю переложили на каталку и повезли по извилистым коридорам, пока не переправили на новое место.

В пастельно-бежевую палату с новеньким ремонтом, где пациентка легла в одну из пяти кроватей. На других не было постельного белья, на них не нашлось постояльцев.

Без соседей было скучно. Медсестра — витамины— уколы…Наконец, настал вечер. Настя лежала и моргала. Сорок восемь. Сорок девять. Пятьдесят. Пятьдесят раз за две минуты. Это много или мало? В палату постучались, и это скорее раздосадовало, потому что отрываться от безделья было лень.

— Входите, — негромко сказала она. Сию минуту зашла молоденькая санитарка. За ней прорвалась в проем копия Насти. Единственным отличием была разница в двадцать лет.

— Мама! — разгоряченно воскликнула Настя. Она залилась слезами, а мама бросилась к ней и начала целовать мокрые, соленые щеки.

— Все хорошо, зайчик, все хорошо, — бормотала она, гладя разметавшиеся кудряшки и смахивая слезы родным, до боли узнаваемым жестом, от чего Настя ревела пуще и горше и давилась слезами до боли в груди. Казалось, мамина ласка чудом запустила сломанный механизм, который Настя раскручивала, латала и пересобирала каждый день, наобум подменяя одни детали другими. И когда механизм отказывался работать, она искренне недоумевала и искала оплошность во внутренней причине. А на самом деле детали были исправны и прослужили бы с толком, имей Настя правильного помощника. Она без стеснения перед санитаркой и внезапно навестившим врачом вытирала зареванное лицо больничным ситцем, и падала на влажную наволочку. Мокрые прядки смешно щекотали уши и нос, и Настя ворочалась на наволочке, неуклюже отбрасывая промокшие кучеряшки. Мама утешала самой нежной любовью на свете. Что-то помянутое и упокоенное взрывается в сердце, осколками разрезает непослушные путы гордиева узла и возносит над застарелыми обидами. Я дышу, я жива, мама здесь. Это был самое странное счастье из всех, что довелось испытать.