Татьяна Котова – Лагерь (страница 30)

Юноша сменил ношеную футболку на джемпер, школьные брюки — на поношенные джинсы, закрутил волосы в тугой пучок и потянулся к антресоли, за старым ранцем. Вот и пригодился, в кои-то веки. А Герберт Карлович отговаривал, мол, чего шкафы захламлять. Оставь старье дома, отвезу нуждающимся. Герберт Карлович любит наведываться в хосписы, детские дома, больницы. Он занимается меценатством 20 лет и на вопрос, стоят ли безвозмездные подарки затраченных усилий, отвечает: «Самое прекрасное, что я когда-либо видел — это улыбки малышей. Трогательные, смущенные, недоверчивые… Дети не верят, что заслужили подарок за то, что они дети.» Безусловно, над душещипательными высказываниями поработали журналисты. Меценат отличался материальной щедростью и словесной скупостью. Ровно одиннадцать лет назад, во время благотворительного рейда, он приехал с мешком подарков, а уехал с семилетним мальчиком, у которого из приданого были дырявые штаны, пара плавок и тенниска. Газеты взорвались, смакуя подробности усыновления безвестного ребенка владельцем сети нефтеперерабатывающих предприятий. Поползли сплетни, куда без этого. Писали, что мальчик — выживший в катастрофе сын внебрачной дочери первой жены. Перемывали косточки всем: Герберту Карловичу, бывшей супруге, приемному малышу. Умудрились составить портрет внебрачной дочери и обсудить подробности ее гибели… Ночь, машина, молодая мама — пьяная за рулем, а на заднем кресле младенец с соской… Хмель убрал дорожные знаки и расчистил дороги. А какая Луна взошла над трассой… Правда, позже выяснилось, что зеленый змий наврал, и Луна была не Луной, а фарой автомобиля. Резкое столкновение, переломы ребер, ушибы, многочисленные гематомы, кровоизлияние в мозг и моментальная смерть. Никто не знает, как получилось, что ребенок выжил. Более того, он вырос, дожил до одиннадцатого класса и перебрал в памяти остатки первых лет прежней жизни. Жизни, до появления Герберта Карловича.

Он не запомнил ровным счетом ничего из ужасающих подробностей аварии и сомневался, что авария реальна. Сомневался, потому что научная литература (а он прошерстил таковую) ссылалась на отголоски эмоциональных всплесков, пережитых в момент шока. События могли залежаться в подкорках мозга, как отторгаемая информация и нагрянуть с приходом аналогичных эмоций.

Аналогичные эмоции приходили, но события не оглашались отголосками. Прежняя жизнь почила под пластом новой, поросла бурьяном и покрылась слоем пыли.

Он перечитывал выцветший заголовок на пожелтевшей странице.

ИЗ ГРЯЗИ В КНЯЗИ. Под лаконичной шапкой фотография тощего мальчонки с прилизанным пробором и круглыми глазенками. Он не понимает, что происходит, и кто эти люди, налетевшие с камерами, как стая изголодавшихся ястребов. Он не понимает, почему вымуштрованный мужчина с грубыми квадратными скулами хлопает его по спине, швыряя в стаю разбушевавшихся ястребов. Он не понимает, почему все хвалят этого неприятного мужчину, похожего на генерала в отставке, и заискивают перед ним, семилетним крохой, ряженным в дырявые штанишки и полосатую маечку. Он старается не упустить ни одной мелочи, а потому пялится на всех подряд с таким рвением, словно на него накликали базедову болезнь, и всё равно теряется в толще взрослых загадок. Затем люди с фотоаппаратами отворачиваются и забывают про солдафона и его приемного сына. Они хватают стаканчики с кофе и бутерброды, чавкают и трещат за перекусом — он помнит, как у дядьки с камерой вылетела пережеванная колбаса и упала на свитер второму мужчине, с пышными усами. Девочка рядом, явно науськанная, говорит:

— Ничего святого.

Она уводит вытаращенного мальчишку в темное помещение, за пыльным гобеленом и спешит объясниться:

— Теперь я твоя сестра. Меня зовут Маргарита. Марго.

…Антон оставил старый ранец внутри деревянного короба, отложив поход в сумеречную зону и выдвинул верхний ящик в столе. На Антона нашло умиротворение. Идеально. Комплект офисных ручек — слева от тетрадей, степлер, скрепки, скобы — вверху, над стопкой тетрадок. Вот только клей куда-то запропастился. На момент дискомфорта от неправильной расстановки канцтоваров, Антон опустился под стол. Побуждение пропало так же быстро, как появилось. Антон встал, поднял записи, обнажил дно полки и бережно, как изымают новорожденного из колыбельки, извлек лист картона с диагональными надписями: Кодак.

С оборота, грузно, обременительно и безрадостно взирала девушка. Массивный подбородок выдается, нижняя губа, подведенная красным карандашом придает тяжести нижней челюсти, отчего кажется, что девушка вот-вот раскроет рот и выдаст брань. Антон поцеловал глянцевый лоб и погладил девушку по каштановой шевелюре. Как бы карточка смотрелась на стене? Вот здесь… Над его кроватью. Или в рамке, на прикроватной тумбе. В позолоченной оправе. Или у монитора. На всеобщем обозрении. Нет. Это рискованно, безумно и чревато печальными последствиями.

— Ты же не хочешь, чтобы нас рассекретили, Марго? — сказал Антон, обращаясь к немой наблюдательнице. — Я тоже не хочу, Марго. Мы увидимся раньше, чем ты думаешь. А всё потому, что наша бедная овечка не самая худшая нянька. Не зря она стала учительницей. А ты глумилась, Марго. Доверяй братику. Братик не подставит.

На галлюцинаторный миг девушка опустила подбородок. Далее глянец запечатал новое положение тела — сутулые плечи и сгорбленная шея, как бюст древнегреческого мыслителя. Антон проморгался. Но… Это против законов природы и законов науки. Вопреки теориям и аксиомам. Вопреки здравому смыслу.

— Марго, ты меня слышишь? — спросил он, охваченный трепетом и холодом: наполовину от сквозняка, гуляющего по комнате, наполовину от зловещих предчувствий. Девушка не подала признаков жизни. Он вздохнул, облегченно и расслабленно — что от недосыпа не привидится! — и положил снимок под подушку. Там Марго в безопасности. Действие произошло удивительно вовремя. Небрежный топот и неуклюжие попытки раздеться в предбаннике. Антон поставил подушку корабликом и вышел в прихожую. У вешалки светил фингалом Леша.

— Что-то ты шибко радостный, Келлер, — источая яд, сказал Леша. — Порнушкой баловался? А как же твоя нынешняя пассия? Кстати, о птичках: тот факт, что ты ухлестываешь за Яной Борисовной, не дает тебе права бить честным людям морды. Готовься. Вожатая дозвонилась до твоего приемного папаши. Вот уж не знал, что ты приемыш.

Леша попрыгал на одной ноге, запустил кроссовком в открытую дверцу гардероба и нелюбезно закончил:

— Всегда подозревал, что твое прошлое — предмет для раскопок. Готовься, Келлер.

Антон задушил конфликт в зародыше. Измена Яны задела глубже, чем разыгравшееся эго Леши. Если бы он мог явить истинную личину и расправиться с заносчивым болтуном, он давно бы совершил злодеяние и пришил бы Лешу в темном углу. Антон хранил беспристрастность из корыстных соображений, просчитывая ходы и мысленно обводя дату побега в календаре. Дни просиживания штанов за партой, ходьбы на утренние переклички и бега гуськом за одноклассниками, чьи потные спортивные костюмы снились ему в кошмарах, короче говоря, дни ада наяву, убывали. С появлением школьной кутерьмы, сетки факультативов, затягивающихся порой до семи, а то и восьми вечера, а также монблана домашних заданий повинность лицедействовать прилипла и загрубела, как короста. Он так привык затворяться, что с будоражащей тревогой думал о дне, когда спектакль завершится, и он сбросит коросту и станет самим собой. Он забыл, каково это — быть самим собой и задавался вопросом: Кто я?

Отрада отца, преданный брат или, напротив, злостный лжец, шантажирующий Яну ее покорностью? И всё же, Яна сама хороша. Яна изменила. Пора было подсказать ей курс течения. Течения, которое Антон, пикнув, мог направить в океан отцовского гнева и сделать так, чтобы Яна утонула в этом океане.

Настроение Антона улучшилось. Он покинул прихожую и поднялся на вожатский этаж. Там по переходу, застланному ковролином, до ненатурально блестящих медово-желтых цифр, отметивших все номера педагогического состава.

Неожиданно дверь отдалилась. Цифры переместились в бок. Позолоченные

вызывающе заманивали в покои, окутанные интимной полутьмой. Антон замешкался на входе и перестроился в режим субординации.

— Яна Борисовна, вы хотели меня видеть?

— Келлер, что за выкрутасы? — громыхнуло под потолком. Как ведьма на помеле, на Антона летела Наталья Петровна, с угрожающе злорадной физиономией, значившей одно: она покажет ученику, где раки зимуют. Антон оскалился, как Чеширский Кот. — Хиханьки на уме! Кто дал тебе право калечить людей?

— Наталья Петровна, не надумайте зазорного, — елейно пропел Антон. — Я как раз искал Яну Борисовну, чтобы обсудить инцидент. Мы, вероятно, разминулись. Ха-ха. Вот так оказия!

— Не втягивай Яну Борисовну в свои авантюры, не хватало ей мороки с драками.

— Ах, какое счастье, что Вы со мной солидарны, — сочась патокой, пел Антон. — Вот все бы вожатые были мудры, как Вы! А Яна Борисовна раздула из мухи слона, подумаешь, пнул Лешу в шутку, а он напоролся на вешалку. Царапина!

— Царапина?! Артемьев принес справку из медпункта. Там серьезный ушиб! Учти, Келлер, если Артемьев еще раз заявится ко мне с жалобой на синяки, раны, короче, любые повреждения — я не буду разбираться, кто и что с кем не поделил. Вылетишь без права на восстановление. Доступно объяснила?