Татьяна Котова – Лагерь (страница 23)

— Под личную ответственность? — уточнила Оля.

— Верно.

— Девиз нашего лагеря «Дисциплина — залог успеха», а послаблениями вы плодите неучей и лодырей. Вот Антонова и Карпенко журнальчики полистывают, а Артемьев…

Леша пошел красными пятнами и убрал серп с молотом за пазуху.

— Извините.

— Вот видите, нет дисциплины — нет знаний.

Максим Валерьевич прошел ряд и остановился у четвертой парты. Что-то сказал Леше. Затем развернулся к классу и сказал:

— Все имеют право на свое мнение. Вот что ты, например, думаешь о дисциплине?

Максим Валерьевич повернулся к Жанне, соседствовавшей с Настей.

— Я не хочу пятерку по математике, и тройка сойдет. Я вообще хочу стать певицей. Поэтому дисциплина — не моя история.

— Как же? Чтобы долго гастролировать, нужно хорошо понимать: плохое питание, вредные привычки, недосып, неправильные слова в адрес фанатов — это испортит образ, тут без самовоспитания не обойдешься.

— Я хочу, чтобы меня уважали такой, какая я есть, — сказала Жанна, отворачиваясь. — Если я буду плохая — пусть волнуются те, для кого это проблема.

— А сама себя уважать будешь? — спросил математик. Жанна пожала плечами и отвернулась от мятой футболки. Максим Валерьевич вышел в центр класса.

— Легко быть независимым, когда над душой десять нянек и двадцать учителей. Когда независимость — выбор между упражнением А и упражнением Б, а, сделаю то, что легче и сдам, а учитель поставит «отлично». Но в жизни часто придется делать выбор не в пользу легкого и приятного. И все эти пустые клеточки в журнале — это наша жизнь. Там не всегда хорошие отметки. Это нормально. Сегодня два, завтра пять. Мы должны стремиться к тому, чтобы в конце быть довольным своей отметкой. И речь, как все поняли, не только о математике. А теперь, давайте проголосуем. Кто за новый формат занятий?

Все, кроме Малеевой Оли, подняли руки.

…На перерыве двадцать учащихся толпились у кабинета английского. Ровно со звонком к кабинету подошла миловидная брюнетка с ключом и Наталья Петровна, выглядевшая на фоне миниатюрной англичанки, как комбайн рядом с ростком пшеницы.

— Антонина Алексеевна, я заберу Ширяеву, Келлера и Артемьева, — сказала она без церемоний, совещаний и отлагательств.

— Сегодня вводный урок, ребята пропустят важную информацию, — дала слабый отпор Антонина Алексеевна. Наталья Петровна пренебрегла советом англичанки и повела разношерстный состав от обедневшей на три ровесника толпы. Затем порассуждала и, не утруждаясь сверять свое мнение с мнением Антонины Алексеевны, заочно сняла Настю и Матвея с урока иностранного.

— Вперед.

Участники «процессии» переглянулись и под руководством Натальи Петровны прошли к выходу. Процессия повернула налево и направо, опять направо, преодолела несколько лестниц и окольными путями вырулила на требуемый этаж. Петляющие лабиринты со спиралями лестниц, закручивающихся, как завитушка ДНК на экране ученого — биолога. Обстановка не особо отличалась от лаборатории ученого. Стерильность и сводящая скулы безупречность. Рай перфекциониста. Из белых, бесконечно тянущихся стен, произрастали алые буквы. Дисциплина — залог успеха. Настю одолело неуютное чувство брошенности и плаксивого страха. Казалось, будто за бессчётными дверями поджидают грозные «они». Каста, которую столь яро презирал отец. «Они» схватят и сотрут с лица Земли. «Они» не ведут переговоров. «Они» хотят слышать Их правду. Удобную правду, перевязанную красной лентой.

Словно узники, плетущиеся на эшафот, ребята прошаркали за Натальей Петровной до двери, украшенной буквой А и понуро остановились. Наталья Петровна прокашлялась, одернула пиджак и постучала по загогулине внизу буквы. Незамедлительно крикнули:

— Войдите.

И ребята вошли.

Это был гладкий кабинет без углов. Посреди взгромоздился стол. Как алтарь в церкви. У стола, в черном костюме и шляпе, стояла Анна Васильевна. Бледная, с ввалившимися щеками и белесыми, застиранными очами. В дрожащих пальцах подпрыгивала телефонная трубка, и вместе с ней нервничал перекрученный провод.

Анна Васильевна указала на стулья, выставленные вокруг стола и, прижав к уху трубку, проговорила:

— Никто не отменял пренебрежение правилами безопасности. Мы не можем отвечать за поступки тех, кто разбрасывается своей жизнью.

Не дослушав возбужденный писк в мембране, Анна Васильевна бухнула трубкой об аппарат и воскликнула:

— Можешь идти, Наташа.

— Я так понимаю, двадцать лет дружбы — недостаточное основание, — уязвленно сказала Наталья Петровна.

— Ты мешаешь, — без экивоков изрекла директриса. — Позволь освободить кабинет.

Дождавшись момента, когда стук каблуков подчиненной пропадет из зоны слышимости, Анна Васильевна сняла шляпу, положила ее перед собой и кивком показала на головной убор.

— Двадцать лет не надевала. С похорон отца. Никогда не думала, что придется примерить это проклятие снова.

— Вы пропадали на похоронах? — боясь спугнуть человечность директрисы, спросила Жанна. Анна Васильевна утвердительно моргнула. — Извините, — вымолвила Жанна. — Нам очень жаль.

Воцарилось деликатное молчание, перебиваемое скучной мелодией измороси за окном и тиканьем часов на запястье Жанны.

— Мне нужно знать всё об Олесе Демьяненко, — наконец, сказала директриса и подчеркнула: — Абсолютно ВСЁ. Начиная семейной ситуацией и заканчивая сердечными переживаниями.

Дождь с утроенной силой забарабанил в стеклопакет. По стеклу наперегонки побежали извилистые ручейки. Они достигали предела рамы и растворялись друг в друге. На стекле вылуплялись прозрачные пупырышки и тут же спешили расстаться с прежней формой. Спешили устроить соревнование и первыми достигнуть финиша. И вновь ручейки перемешивались и сливались в реку, расплывающуюся вдоль ободка рамы. Необратимый и нескончаемый процесс. Процесс воспроизведения жизни. Раз за разом. Кому-то доведется достигнуть финиша раньше и почить в безымянной реке, разливающейся за гранями видимости живых. Кого из близких Анны Васильевны унесла безымянная река? Настя наблюдала за змейками воды на окне и поглядывала на ребят. Ребята хранили молчание, прикованные завораживающей магией простых узоров.

Анна Васильевна встала, пересекла кабинет широкими шагами и присела на подоконник. Теперь ребята вынужденно обозревали статную фигуру в костюме.

Фигура развернулась и тяжелым движением завесила черные, непроницаемые шторы. Комната погрузилась в тревожный полумрак. Стол, стулья, люстру и шкафы словно накрыли черной мантией. Матовой, бархатистой мантией. Лица и руки ребят смазались и утратили индивидуальность. Жанна выделялась за счет беспрестанного тиканья часиков. Тик. Тик. Тик… Леша — за счет характерного дыхания. Прерывистого и мягкого. Казалось, будто бархат мантии трепещет вместе с Лешиными вздохами. Справа — чудовищное затишье. Легко предположить: Антон невозмутим. В скулах сосредоточена железная выдержка.

Последнего не доставало Матвею. Он ёрзал на стуле, как на раскаленной сковородке и с клацаньем грыз ногти.

Анна Васильевна отдалилась от окна и заняла свободный стул рядом с Антоном.

— Я не могу вам приказать поделиться сокровенным — ее тайнами. Но я могу попросить вас. Пожалуйста. Вы очень поможете нам…

— Кому — нам? — хмуро спросил Леша. — Следствию?

— Тем, кто не был равнодушен к Олесе.

— Не говорите о ней в прошедшем времени, — с неодобрением предупредила Жанна. — Хорошо, — покладисто ответила директриса. И Жанна поверила ее кротости.

— У Олеси случились не лучшие времена, — по-свойски начала она. — Ссоры с родителями. Побеги из дому. Но я тоже могу понять Олесю. Заперли несчастную девочку на сто замков. Разве что караульную роту не наняли.

— Без причины? — удивилась Анна Васильевна.

— Олесе поставили какой-то заумный диагноз. Я особо не вникала. Психическое заболевание, при котором депрессивное состояние перемежается с маниями, и вот в периоды маний Олеся бредила самоубийством.

— Биполярное расстройство, — вмешался Леша. — Сначала мы не придавали особого значения ее обсуждению смерти.

— Почему?

— Она залипла на готику, это…

— Это такая субкультура, — поддакнула Жанна. — Ужасно неприкольная и старомодная фигня. Сейчас фанатов единицы. Люди слушают скукоту болотную, носят шипованные ошейники и одеваются, как в 18 веке, особенно на сходки.

— Какие сходки?

— У готов есть что-то типа ритуала, зависать на кладбищах. Вообще, тематика смерти доставляет этим ребятам невообразимое удовольствие. Черепа, скелеты, гробы. Поэтому Олеся ужасно страдает из-за своих предпочтений.

— Почему?

— Олеся глубоко верит в Бога, — включился в диалог Леша. — Напротив моей многоэтажки в Екатеринбурге построили церковь. Мама силками тащит меня ставить свечки, а Олеся бежит, нет, летит в храм.

— Когда ей стукнуло 16, ситуация круто изменилась, — перебила Жанна. — В Олесю словно бес вселился. Втемяшила, что конец предрешен и что надо отмаливать грехи. Хотя, какие там грехи. Олеська даже не целовалась ни разу.

Через Лешино тело словно пропустили заряд, и этот заряд передался Насте: ее тоже заколотило. Директриса вопросила из-под балдахина темноты:

— Олеся когда-нибудь совершала попытку уйти из жизни?

Жанна замялась и промямлила:

— Ну…Было дело…

— Подозреваю, это тесно связано с тем, что последние полгода она находилась на домашнем обучении? Как же Тамара Витальевна и Виктор Андреевич отпустили дочку в лагерь? — допрашивала директриса.