Татьяна Котова – Лагерь (страница 22)

— Не уходи, — потребовала она. Олеся вздохнула и облокотилась на дверной косяк.

— Всё в порядке, — отрывисто сказала она. — Благодарю за подарок, Жанна. Правда — это бесценный презент, прости, что моя правда неудобная. Прости, Жанна.

Отстранив Жанну, Олеся протиснулась к Насте и крепко обняла за шею.

— Ты достойна большего и лучшего. Жаль, что судьба свела нас слишком поздно и разводит слишком рано. Ты имеешь полное право именоваться человеком.

На этой озадачивающей ноте, Олеся слегка поклонилась Насте и, игнорируя дрожащую от обиды Жанну, покинула номер. Вязкая тишина поглотила звуки, доносящиеся из-за стены. Катя и Кристина перебрасывались нелюбезностями и стучали чем-то по полу. Наверняка, шваброй, подумалось Насте. Выясняют, чья очередь убирать в комнате.

Жанне было не до уборки. Она села около мусорного ведра, уязвленная и униженная, обхватила себя за колени и заплакала. Не так, как маленький ребенок, которому мама запретила хватать сладости с витрины. Заплакала взрослыми тихими слезами, и от этого Настю пробрало до ледяных мурашек.

— Спасибо, — шмыгнула Жанна. — Спасибо тебе, Настя, за то, что отбираешь моих друзей. Ты выиграла, расслабься, не жди реванша. Завтра я уеду из лагеря.

Но ни завтра, ни послезавтра, ни даже через неделю Жанна не опустошила ни одной полки в шкафу. Причина задержаться была веская. Олеся пропала.

Семнадцатого августа, вечером, когда соседки, наконец, разобрались, кому мыть пол, а Жанна, настигнутая приступом горечи, ушла в ванную плакать, случилось то, чего Настя боялась больше всего. Пришла Яна Борисовна.

— Где Ширяева и Демьяненко? — очень отстраненно спросила вожатая.

— Жанна моется, а Олеся ушла еще днем, — ответила Настя. Яна Борисовна пронзительно посмотрела на девочку, которую когда-то считала другом.

— Куда Олеся ушла?

— Я не знаю, Яна Борисовна.

— Одна?

— Да нет, с подружкой.

Яна Борисовна постучала карандашом по блокноту.

— Из нашего отряда?

— Нет. Я такую вообще не видела в лагере.

— Как выглядела?

Настя призадумалась.

— Ну…Невысокая, ростом с меня. Метр шестьдесят где-то. Темноволосая и худенькая. Странная, в общем.

— В чем странность?

— Она болеет чем-то, наверное. Вид у нее был точно нездоровый — бледная, кости торчат, вены выпирают.

— Так…А что Демьяненко? Не звонила, не предупреждала, когда вернется?

— Если бы я что-то еще знала, я бы рассказала вам, — ответила Настя. Вожатая словно ждала подобной развязки.

— Действительно, мне приходится верить на слово. Хотя, может ты предпочитаешь, когда твои вещи перерывают в поисках правды?

— Всё равно карты неправильные, — вырвалось у Насти. Яна Борисовна издала нервный смешок.

— Неправильные! Поведаешь об оплошности Анне Васильевне?

— Так значит, это случайность?! Вы просто-напросто перепутали карты?! — у Насти голова пошла кругом от неожиданного поворота.

— Не то слово перепутала, — пробурчала Яна Борисовна. — Схватила, не глядя, наброски для весенней игры и поняла, что облажалась, когда все, кроме вас, разбежались по лагерю.

— Как же быть с ленточками? Их тоже не глядя перевязали?

— Чего ты пристала?! — распаленно воскликнула вожатая. — Маленьким девочкам вроде тебя не следует лезть во взрослые дела. Да, я напортачила, но итог уже не изменить, а отчет сам себя не напишет. Верни бумаги, и мы разойдемся, как в море корабли.

— Они под кофейным автоматом на вашем этаже, — устало сказала Настя и невпопад завершила: — А когда вернется Олеся — не знаю. Попробуйте ей позвонить.

Ночью Настя долго ворочалась в кровати. Следила за темно-желтыми бликами, просачивающимися сквозь щель между шторами и размышляла: о чем ей, маленькой девочке, никогда не поведают, и каких привилегий удостоился Антон, по документам всё еще относящийся к категории «Несовершеннолетний». В ноябре Антон справлял совершеннолетие. Настя об этом знала, и Яна Борисовна тоже знала об этом. Возраст не мешал Антону шастать по ночам на чужом этаже и устраивать молоденькой вожатой беспардонные визиты. Сколько ей? Двадцать два? Двадцать три? Это только звучит внушительно. В год Настиного рождения, Яна Борисовна стала первоклашкой с огромным рюкзаком и белыми бантами на рыжих косичках. Робко выглядывала из-за мамы и удивленно глазела на банты, торчащие над ранцами, на бойкую девчонку со звонким колокольчиком и на сотни новых лиц, выстроенных в ровные шеренги по периметру школьного двора. Затем она взошла на огромное судно, плывущее в страну знаний и плыла на нем долгих одиннадцать лет, пока не пришло время сменить корабль и курс и перебраться на простой однопалубник. Через год похожий поджидал Настю. Она была бы рада обсудить с Яной Борисовной, каково это, когда ты привык плыть туда, куда скажут, а затем остаешься один в лодке в центре океана. Но для начала хорошо бы просто извиниться перед вожатой. Сделав в уме заметку, Настя перевернулась на другой бок и отбыла в царство Морфея.

Глава 10

Настоящее в прошедшем времени

В пять минут девятого учащихся запустили в класс. Помещение прямоугольной формы со срезанными углами сияло чистотой. Холодной, хирургической чистотой. Появление живого организма губительно для идеальной правильности, присутствующей в элементах строгого декора. Стены держат потолок, обитый плитками с витиеватыми узорами и резными плинтусами. Выдержанная белая гамма. Чистота, в которой хочется лечь, чинно скрестить руки и умереть от уныния. Невозможная чистота.

Первое, что заметила Настя, зайдя в кабинет — это красные буквы, выведенные над доской. Дисциплина — залог успеха. Забавно. О какой дисциплине идет речь? Учитель по алгебре запаздывал на десять минут, о чем докладывали часы у входа в кабинет. Дисциплина? Настя подумала, что если бы она задержалась на минутку или (преступление века!) села за другую парту, не за ту, что венчает табличка с фамилией «Янтарева», учитель бы скончался от стыда за «недисциплинированную молодежь».

— Какие у вас могут быть дела? — сказала вчера на линейке Наталья Петровна. — Первостепенное — это учеба. Извольте справляться с нею безукоризненно. Остальное за вас решат взрослые.

Действительно, подумала тогда Настя, взрослые в составе Анны Васильевны, Натальи Петровны, Арнольда, Яны Борисовны и еще тучи милиционеров, хлынувших в лагерь, «безукоризненно» справились с поиском Олеси. Взрослые слишком много берут на себя и слишком мало выполняют. Вообще, взрослые — существа нелогичные. Не далее, как вчера Наталья Петровна вещала о самостоятельности, а когда Леша смело встал и предложил аудитории оторвать пятые точки от стульев и пойти в лес на поиски Олеси, Наталья Петровна заверещала:

— Вот исполнится тебе восемнадцать, Артемьев, хоть голышом по Красной Площади, а пока — не дорос умничать!

Так или иначе, ребята из первого отряда побоялись поддержать Лешу. Поэтому со вчерашнего вечера он объявил бойкот новоиспеченным одноклассникам и при удобной возможности погружался в записи. Записи для собственного расследования. Для сбора информации Леша завел старый, потрепанный блокнот — очевидца развала Советского Союза и записывал туда все сплетни об Олесе.

По правде говоря, об ее исчезновении почти никто не заикался. Сперва судачили что да как, с вежливым равнодушием предлагали помощь и шуровали палками по мусоркам, создавая видимость бурной деятельности. Акция доброй воли накликала отнюдь не добрые отзывы Натальи Петровны. Не мешайте полицейским выполнять свою работу! Ребята поспорили с воспитательницей для приличия и разбежались кто куда. Конечно, не обошлось без борца за справедливость. Леша воинственно призвал к пикету и воодушевленно прошествовал к бело-красной ограде, разделяющей лагерь на две полосы: «до» и «после».

Десятки взглядов: недоверчивых и вдохновляющих, вопрошающих и безучастных, испуганных и любопытных встречались с Лешиным. Остолбенелым, но решительным. Леша точно не знал, что предпринять, когда Наталья Петровна потеряет терпение и прикажет ему не валять дурака, но подозревал, что запас уверенности подействует на ребят, как магнит. Поэтому Леша тужился, скрипел зубами и сжимал кулаки, пока Наталья Петровна монотонно отбивала ритм туфлей и фыркала. В конце концов, воспитательнице надоел театр одного актера, и она разогнала аншлаг.

… В двадцать минут девятого пришел математик, пышноусый дяденька в совсем не учительской футболке и жеванных джинсах.

— Меня зовут Максим Валерьевич, — пробасил усатый. — Давайте договоримся. Я не смотрю на энки. Посещаемость — ваше личное дело. У меня получают пятерки за знания. Их надо доказать. Кстати, я отлично распознаю хитрость и увертки.

— Наш девиз про дисциплину, — напомнила отличница Малеева Оля. Максим Валерьевич устремил взгляд на табличку за первой партой.

— Оля, да?

Девочка тряхнула русой косой.

— Дисциплина — в первую очередь ваша мораль, стержень и кредо. Надо уметь дисциплинировать себя изнутри, а не надеяться на то, что я буду стоять с дубинкой у парты и контролировать. Вы в 11 м классе. Несколько месяцев — и вот она, взрослая жизнь. Там не будет ни меня, ни Натальи Петровны, ни Анны Васильевны, никого, кто заставит, надавит или прикажет — за свои поступки придется отвечать самостоятельно. На своих ошибках придется учиться. Я могу обучить логарифмам, синусам-косинусам, интегралам и дать прочный фундамент — но не буду обучать списыванию, получению отметок за вымытый кабинет и просиживанию пустых часов. Если кто-то уверен, что сдаст на пять — можно подойти за карточкой и освободить время для дополнительных занятий по другому предмету.