Татьяна Кириенко – «Планета Мешалкина» (страница 4)
«Святой батюшка Серафим, я даже не могу протиснуться к тебе ближе, чтобы поцеловать икону. Но, верю, что ты меня сейчас слышишь, ведь слышишь? Помоги мне, старче, очень тебя прошу…» – что ещё говорила, не помню точно.
Сквозь белые полосы сосредоточенно смотрел на меня любящий старец. Смотрел и глазами лишь отвечал: «Помогу, радость моя».
Рядом молились люди, подавал возгласы священник, певчие умилительно тянули: «Господи, помилуй»! Моя знакомая повернулась, заметила меня, радостно кивнула, и я ей в ответ – и стала выбираться.
Только в автобусе, когда полпути я украдкой ещё роняла крокодильи слезы от пережитого, меня осенило:
– Так ведь он мне знак подал! Так одеваются только хирурги! Белая шапочка и белая повязка на лицо!!!
Когда я буквально ввалилась в коридор, встречающая родня замерла в испуге.
– Мамочка, тебя кто-то обидел? У тебя глазики все в слезах.
– Нет, деточка, меня, наоборот, один старчик утешил. Теперь у нас будет всё хорошо!
Дети дружно облепили мои ноги и наперебой залепетали:
– Мамочка, мы тебя так сильно любим, мы тебя так ждали, так соскучились!
В проходе стояла наша бабуля и смеялась:
– Маме-то дайте раздеться, с дороги ведь! Да и голодная, наверное?!
Я согласно кивнула. У своей мамы я была единственной дочкой. Поэтому, повзрослев, долго и мучительно отвыкала заботиться лишь о себе, любимой. Отучиться эгоистично любить и особенно жалеть себя – удел совершенных. Настоящий подвиг, в какое бы время ты ни жил. Святой Серафим Саровский – один из них.
Сорок девять шагов в одну сторону и сорок девять в другую. Какой длинный коридор! Прошло уже три часа, как её увезли в операционную. Томительно тянутся минуты. Тёмный коридор напоминает тюремный каземат. Такие в фильмах снимают. Мрачные, шершавые стены, внушающие тоску и безысходность. Опять отсчитываю сорок девять шагов… Оглядываюсь, где бы притулиться, отдохнуть. На стулья садиться нет желания. Не кстати, но представилось, что присядешь – и тут же навалится дополнительно груз страданий тех, кто сидел на них до тебя и так же томился в мучительном ожидании. Присаживаюсь на корточки, опираясь спиной о стену. Пытаюсь молиться. В душе. Рядом никого нет, но я не одна. Дерзко так считать, но сердце подсказывает, что сейчас он так же усиленно пытается помочь. Разделяет всё – молится, уповает. Молимся с моим Ангелом-хранителем. Уверена, ещё молится с нами Ангел-хранитель дочки.
Ко мне мчится Маша. Она оправдывает моё подозрение, что в последние дни совершенно разучилась ходить пешком. С разгона бухается на корточки рядом. Здешние стулья, похоже, и ей не нравятся.
– А я Вас потеряла! Ну, как? Да, это всегда очень долго. Конечно, спросить у них можно, но Вас, как и меня, ни за что туда не пустят!
Мы молча сидим рядом. Маша гладит меня по руке, напряжённо молчит. Из операционной вывозят каталку. Не сговариваясь, мы вскакиваем и мгновенно оказываемся рядом. Высокий медбрат, провожающий санитаров до выхода, опережает: – Не ваша! И тут же убегает обратно в операционную, справедливо опасаясь, что его начнут атаковать вопросами. Мы разочарованно садимся на прежнее место, молча, сочувственным взглядом провожая каталку.
– Вашу ещё оперируют, ещё долго! – санитары уже знают, кого мы ждём.
Они ободряюще кивают, не спеша проезжая мимо. На этаж, в реанимацию везут не торопясь. В морг, в который надо спускаться через подвал – куда быстрее. Уже провозили сегодня. Маша одновременно со мной вздыхает, мы улыбаемся друг другу и начинаем «дружно» молчать.
Наконец она первая прерывает молчание:
– Как жалко, что нам с другого отделения туда нельзя. Но они обязательно позвонят нашей дежурной медсестре, как всё закончится.
– Машенька, как хорошо, что ты беспокоишься, так приятно.
– А Вы думаете, там внизу о вас не беспокоятся? На самом деле на нашем этаже все ждут, когда операция кончится. Я слышала, у вас очень сложный случай, дай Бог, обойдётся. Поправится Ваша дочка!
Мне сейчас представляется, что Маша была верующей девушкой. Она приятно отличалась от своих ровесниц. В её смену всё блестело и сверкало чистотой. Уколы она делала мягко, не переставая утешать. Ночью спала урывками, обходила больных. Всё проверяла, как спят оперированные, которых перевели с реанимации.
Однажды она меня и вовсе удивила. Такая молоденькая, стройная. Казалось, большая модница. А нет, случайно встретив её в коридоре на выходе, даже не узнала:
– Машенька, это ты? Уже домой?
Она смутилась, махнула рукой и побежала. Скромное пальто, серая юбка ниже колен – будущая монахиня, да и только! Её трудно представить курящей или ругающейся скверными словами. Она никогда не жалуется, всегда всем довольна. Приветлива даже с обидчиками. Иногда старшие медсестры ей грубят, делают замечания. Она кивает виновато, попросит прощения – и у них пропадает желание дальше браниться. Не девочка, а возвращение в позапрошлый век, аномалия!
Современные девчонки уже редко так себя ведут, рано взрослеют, примеряя на себе взрослые поступки. Иногда ломаются, психика не выдерживает. А чаще – пополняют ряды одиноких мам.
Мы смотрим вслед удаляющимся широкоплечим ребятам.
– Они, наверное, здесь – вместо армии?
– Ну, да. Я их не первый уже раз вижу. Хорошие ребята.
– Маша, всё хотела спросить, тебе уже лет двадцать?
– Двадцать один будет.
– Замуж собираешься, пойдешь, если позовут?
Мне почему-то хотелось услышать отрицательный ответ. Так было привычней – услышать от «приличной» девушки, что нет теперь «приличных» женихов. Но она спокойно сказала:
– Пойду, если хороший парень позовет. Пока не зовут.
Всё моё любопытство было удовлетворено этой простой фразой. Маша не была закомплексованной девушкой. Принимала жизнь такой, какая есть. В будущем я была бы рада увидеть её многодетной мамой. Уж если не монахиней, то она такой и станет.
– Ну, я побегу? Смена кончилась. У меня скоро экзамены, надо готовиться.
Я с улыбкой смотрела ей вслед. С Машей убегали мои тревоги и нетерпение, раздражение от неизвестности и усталость. Позже я сравнила её с детьми Царя Николая Александровича Романова. Вернее, с Великими Княжнами, помогавшими в госпитале во время Первой Мировой войны. Раненые говорили, что когда кто-либо из них сидит у постели, то проходит страх, уменьшается боль и дело идёт на поправку. Такая благодатная сила от них исходила! Маша была похожа на них.
Природная утончённость Маши, решительность и когда необходимо – настойчивость, всё мне в ней очень нравились. Она была к тому достаточно жёсткая, если того требовала ситуация. В меру ласковая, в меру строгая и требовательная. Не сентиментальная, а современная, как говорят «реальная» девочка.
Таким, как она, принадлежит будущее нашей медицины. Я таким будущим, признаюсь, совершенно довольна.
«В перспективе – будущая "Елена Литасова-2"! – пришла мне неожиданно такая мысль, – поживём, увидим!»
Как только напряжение утихло, меня опять стали посещать воспоминания.
– Снимки готовы! Литасова их сейчас будет смотреть, подождите её в коридоре!
– Почему подождите?! Пусть заходят, они мои знакомые. Елена Евгеньевна кидает недовольный взгляд на свою помощницу, смеётся, – Да, ну пусть знакомые знакомых! Мне всё равно. Так, посмотрим, как ваше сердечко?
Я запомнила её такой навсегда: каштановые, очень густые длинные волосы. Они каскадом спадали по спине, оставляя впечатление монолита – под стать харизме хозяйки. Под расстёгнутым белым халатом – великолепное платье, сигарета в утончённых, необычайно пластичных пальцах. Она улавливает взгляд, смущается.
– Ах, да! Опять закурила, вот прицепилась! – то ли себя, то ли сигарету ругает.
Ей всё можно, всё дозволено. Она – знаменитая женщина-хирург! Быстрая и стремительная как пламя, во всём – в походке, в разговоре, в принятии решений. Энергия, что называется, плещется через край. Быстро, уверенно смотрит снимки, раскладывает на столе ленты кардиограмм, куда-то звонит, спорит – и всё это одновременно! Заметно, что по нашему поводу – нервничает.
– Я не возьму, слишком сложно! Дай ещё раз посмотрю. Да, тут нет никаких гарантий! А-а, что делать, возьму!!!
Стоя к нам спиной, она резко разворачивается и бросает, как вызов:
– Могу дать только тридцать, нет – двадцать процентов. Слышали?! И ни о каких пятидесяти здесь речи быть не может!!!
Она стучит по снимку пальцем, как по стеклу. А мне чудится, что она произносит обвинительную речь, что, мол, натворили делов, испортили девчонке здоровье – а я теперь всё должна исправлять, да?!
Она обходит столы, подбирается ко мне как пантера. Ну и силища в её взгляде! Она приближается ко мне вплотную. Громко, во весь голос спрашивает:
– Что? Отвечай, будем оперировать?!
Мужа, стоящего рядом, она почему-то не спрашивает. Полагаю, здесь всё имеет духовный смысл. Мать – вот кто перед Богом и людьми предстоит в ответе за своих детей!
И я вдруг отчётливо понимаю всё происходящее. Она не только обозначила всю критичность ситуации. Она подвела меня к границе, за которой начиналась другая реальность, «жизнь после смерти». Она мне явно сказала: «Тебя может там встретить сама смерть! Ты готова?!»
Елена Евгеньевна, врач от Бога, та, кто спасла тысячи и тысячи от этой смерти, оказывается… Она с этой прожорливой смертью – на «ты»!