Татьяна Кириенко – «Планета Мешалкина» (страница 2)
Не забывают и о старых кадрах. Ведь главное – сохранить и действенно пользоваться накопленным опытом. Елена Литасова по сей день числится почетным директором, ведет активную жизнь, посещая международные симпозиумы, форумы, работает по другим направлениям.
Полагать, что место директора такого учреждения, как Институт «Мешалкина» может занять случайный человек – непростительное невежество, граничащее с безумием!
Другая нелепая крайность, это подозревать, что новый избранник в чем-то будет уступать предыдущему. Коллектив профессионалов, что называется «от Бога», поднимает деятельность института на высочайший, достойный уровень, который и не снился зарубежным клиникам, как бы нас не старались в этом разубедить! Никакая посредственность, кто бы не стоял за ее спиной, не сможет возглавлять такой блестящий врачебный коллектив, не удержится… Но, вернемся в больничную палату того решающего дня.
На постели, держа в руке тонометр, сидел анестезиолог, который имел непосредственное, а в отдельных моментах – решающее участие в операционном процессе.
– Так, давление в норме, покажи мне язычок, так, хорошо…
Что смеешься?
Анестезиолог был самым неординарным человеком в отделении. Беззастенчиво картавил, имел огромный нос и часто излучал восхитительный аромат импортного парфюма. Наверно наивно полагал, что тем самым скрывал запах коньяка и виски, посылаемых особенностью его профессии. Но про него ходили легенды. Дать правильную дозу анестезии, так рассчитать, чтобы хватило на всё время операции и не привело к летальному исходу – было делом настоящего гения. Если анестезиолог был обычный смертный, не гений, то мор в больнице – обеспечен.
– Да, я из тех людей, кому все показывают свои языки и мне при этом совсем не обидно! Так-то вот! Что, вы уже собрались? Ну и славненько. Я зайду к Вам попозже! – это он обращался уже ко мне.
Понятно, не все выдерживали неизбежность и длительное время операции в томительном ожидании. Часто медсестры и врачи приводили в чувства уже самих родственников, спасая от сердечных приступов после перенапряжения и многочасовых ожиданий.
Не забалуешь у нас! – смеялся носатый анестезиолог. – Всем укольчики наставим! Так, что, я не прощаюсь.
Когда за ним закрылась дверь, я поняла, что никакой паузы или мучительного ожидания не должно быть и в помине.
– Так, давай проверим, куклы на месте, платочки тоже… – надо было что-то говорить, делать. Возникшая ситуация была столь напряженной, что звенело в ушах, когда воцарилась тишина в палате.
Я очень боялась этой минуты. Сколько раз представляла: вот, заходят врачи, делают укол, кладут на каталку, привязывают и увозят… Но произошло совсем просто и даже неожиданно весело.
– Скоренько, скоренько! – Маша буквально влетела с полотенцем и салфетками в палату и подлетела к дочке. – Покажи ручки, помыть успела? А то доктор мне, у-у-ух, как накостыляет!
Они еще смеялись, когда в палату, почти как Маша, так же «скоренько» залетел молодой хирург, пряча за спиной огромный шприц. Мгновенно сделал в вену укол. Дочка и охнуть не успела.
– Наркотик – высший класс! От себя, можно сказать, с трудом оторвал! – хихикнул молодой врач, но тут зашел другой хирург и строго погрозил:
– Ты мне народ то с утра не порть, а то подумают, у нас тут что попало происходит! – однако сам тоже улыбался во весь рот.
Отвлекать они умели. Вдвоем быстро закинули дочку на каталку и, не дав никому опомниться, чуть ли не бегом поехали по коридору.
– Расступись, народ честной, едет дядька молодой! – громко пел молодой хирург и, оглянувшись, подмигнул мне. – Если что, заходите вечерком, кофе попьем, поболтаем.
Врач постарше хотел его стукнуть фонендоскопом, но шутник увернулся. Открылись створки служебного лифта.
Весельчаки скрылись за автоматическими дверьми, поскрипывая колесами каталки. Уехали. Воцарилась горькая тишина.
Я унеслась памятью на несколько месяцев назад. Вот наша квартира, наши друзья, разделяющие с нами нашу беду. Дети, всегда активные и шумные, сидели тогда смирно, старшая тихонько читала книжку. Несколько часов назад был объявлен приговор – медлить с операцией больше нельзя! На канун поставлен вопрос жизни – пошел отсчет времени.
– Всё в этом мире относительно. В конце концов, что-нибудь придумаем!
Думальщиков вместе со мной было пять человек. Кто-то сидел у телефона, кто-то варил кофе на кухне, кто-то взволнованно листал записную книжку. В дверь позвонили.
– Всё, нашел! – влетел в комнату высокого роста мужчина с проседью в волосах. Скидывая на ходу дубленку, он потрясал над головой журналом.
– Что ты нашел? Да расскажи нам толком!
Это был наш «старинный», много лет с нами общавшийся, проверенный друг. Он занимался научной деятельностью в одном из институтов в Академгородке. Знал иностранные языки, часто просиживал в библиотеках. Неудивительно, что «нашел» именно он.
– Вот, нашел телефон, – он многозначительно, с видом победителя потрясал открытым журналом над головой, – Мы туда звоним, они – помогают!
– Кто «они»? – раздалось пять голосов.
– Друзья из-за рубежа.
– Помните Ильфа и Петрова? Это он только что от них!
– «Запад нам поможет»! Так, что ли?
– Нет, я серьезно, а вы!
Выяснилось, что звонить надо было действительно на запад – в ФРГ. Перевод с немецкого на русский из глянцевого журнала вещал, что общество "Красный Крест" оплачивало лечение русских детей за границей. Однако позже стало понятно: никто с нами не захотел связываться. Хотя вежливо обещали перезвонить.
– Мы с вами свяжемся! – это было единственное, что мы слышали каждый раз, затевая разговор о маленькой девочке, которой срочно нужна была операция на сердце.
Время шло. Все печальные прогнозы незамедлительно находили подтверждение. Ребенок сильно уставал, синели губки, быстро начинало колотиться сердце при малейшей нагрузке. В ФРГ был отправлен и факс, и письма с просьбой о помощи. В ответ – тишина. Надо было что-то срочно предпринимать.
На нашу проблему откликнулись даже врачеватели из параллельной, нетрадиционной медицины.
– У нас, конечно, тоже делают операции на сердце. Но ты сама понимаешь, что делают здесь совсем не так, как на западе. Нам до них еще расти и расти с нашей отсталостью советской!
– Наверное, иностранцы, приезжающие к нам лечиться, будут с тобой не согласны.
Солист Камерного хора, которому из-за маленького роста все никак не давали главные оперные роли, часто пренебрежительно отзывался и о наших врачах, и о нашей медицине.
– Вот, представляешь, моя родная тетка переехала в Израиль, и там успешно вылечила головную боль. А здесь? Здесь ей только уколы и дорогие лекарства предлагали. Как они могут лечить? Ничего не умеют и не хотят! Что за страна…
На прощание он посетовал, что я зря отказываюсь от его помощи.
– Такого экстрасенса, как я, ты нигде не встретишь, запомни! Если передумаешь – звони.
Когда я махала ему с балкона, подумала: «А почему он свою тетку от головной боли не вылечил?!» «Но и хорошо, что не спросила, – ответила самой себе, – он непременно бы обиделся!»
На следующий день приехала наша любимая бабушка и "отпустила" меня погулять.
– Я тебя отпускаю ровно на три часа, – подняла она многозначительно указательный палец и продолжила, – но ровно через три часа… – она не договорила.
– Карета превратится обратно в тыкву, а кони – в мышей!
Это мои школьные дети закричали, запрыгали и забегали вокруг изумленной бабушки.
Та еще пыталась договорить, что к ней приедет ее подруга, но всё было бесполезно. Ее голос потонул в шуме развеселившейся детворы, и я поняла, что самое время – бежать! По дороге я представила, как обессиленная бабушка падает в кресло и горько замечает, что насчет целых трех часов… это она как-то погорячилась.
Какое блаженство – целых три часа свободного времени! Сюда я беззастенчиво приплюсовала время на дорогу "туда и обратно" и стала наслаждаться законным счастьем. Можно было погулять по городу, можно было взять этюдник и порисовать, можно было много еще сделать… Но скорее бегство с поля боя не дало мне возможности продумать план моего отдыха и хорошенько подготовиться. Омрачало, что накануне от знакомого кардиолога получили ещё один печальный прогноз:
«Срочно операцию! Через несколько месяцев, а то и недель может оказаться уже поздно!»
От всей родни это тщательно скрывалось. Только и без того было видно, что операция неизбежна. Когда я с младшими детьми выходила на прогулку, толкая перед собой коляску со старшей, не было и часа, чтобы кто-то не сделал замечание и не вмешался:
– Как не стыдно! Такая большая, а мама тебя катит на коляске! Посмотри, они меньше тебя, а сами идут!
Нерадивая мама, то есть я, пыталась делать вид, что совершенно и безнадежно глухонемая.
С глуповатой улыбкой смотрела вперед и ничего не замечала. Того не скажешь о дочке. Она не плакала, не сердилась на окружающих. Молча опускала голову и крепко сжимала губки. Я все надеялась, что она не поймет их намеки, не будет печалиться из-за невежественного участия сердобольных граждан…
Ну что я опять о грустном?! Пройтись одной, без шумящей, гогочущей и веселящейся оравы детей – разве это не настоящее счастье?! Мамы, отважившиеся на одного ребенка, вы так многого лишились! И в первую очередь – ощущения высочайшего комфорта и наслаждения, которое приходит, как манна небесная, в минуты редкого одиночества. При этом, краем отдаленного, в режиме "абонент недоступен", отключенного сознания, понимаешь: "Ты – многодетная мама"! И это твоя почетная обязанность и судьба.