Татьяна Капитанова – Свет чужих фонарей (страница 5)

– Это ты виновата! Это ты его убила! – крикнул Паша в лицо матери, когда та, заплаканная, поникшая и уставшая усадила его на диван рядом с собой, чтобы все рассказать.

– Пашенька, простите меня, я не хотела, – только и могла прошептать мама, подняв на сына мокрый виноватый взгляд. Этот взгляд с тех пор как будто приклеился к маминому лицу, и Пашка с того самого дня старался больше не смотреть матери в глаза – он сразу вспоминал этот момент, эту новость, это отныне навсегда «безотцовство», и его начинало тошнить от ужаса.

Пашке было плохо без папы, он скучал по нему, но через какое-то время он начал понимать, что может быть еще хуже.

Мама начала пить.

Пашка никогда прежде не видел мать пьяной, поэтому, когда через пару месяцев после трагедии однажды вечером Нина, выйдя из комнаты, упала в коридоре, не дойдя до туалета, Пашка подумал, что ей стало плохо и она сильно заболела. Забыв про свою праведную злость на мать, он бросился ее поднимать. От мамы как-то странно неприятно затхло пахло, у нее заплетался язык, когда она пробовала произнести оправдательную фразу, и вдруг Пашка увидел, как сильно она похожа на пьянчужек, кучкующихся у разливайки, и совершенно не похожа на больную. Пашка в ужасе отпрянул от неуклюже пытающейся подняться с пола матери. Нина кое-как встала сама, все тем же тошнотворно-виноватым взглядом посмотрела на сына, и держась за стену, дошла до туалета.

На следующий день Нина, выблевав предварительно все содержимое желудка, плакала, сидя на кухне напротив Пашки и отчаянно пытаясь взять его руки в свои – как будто имела на это право!

– Пашенька, прости меня, – всхлипывала мать, в очередной раз произнеся слово, которое давно потеряло малейший вес ввиду бесконечного бесконтрольного использования. – Мне так тяжело на душе, каждую минутку, и утром, и вечером, я так перед всеми вами виновата. Когда выпью – полегче. Но я больше не буду, обещаю!

Она от него что хочет? Чтобы Пашка, растрогавшись, пожалел наконец мать, дал ей свои руки, может, даже обнял? И они дружно втроем пошли в светлое будущее рука об руку, будущее без папы? Нет уж. Никакое это будущее больше не светлое, и все из-за нее – выгнавшей отца ночью на трассу. Пусть теперь мучается, сама виновата.

– Да делай, что хочешь. Папу-то не вернешь, – выплюнул жесткие слова в осунувшееся бледное лицо матери Пашка. Мать отшатнулась. Понурилась. И действительно вняла совету и стала делать то, что хотела – пить алкоголь, притупляющий все ее горькие тяжкие чувства.

Сначала она пила только вино и всего один – два раза в неделю. Потом стала покупать коньяк, а через какое-то время – водку. Количество трезвых дней постепенно уменьшалось, а пьяных – увеличивалось. Напившись, мать неизменно плакала и просила прощения, уже непонятно, за что конкретно – за папу или за свое неподобающее для матери поведение.

Чувство боли от потери вкупе с чувством вины и ненавистью собственного сына оказались для Нины неподъемной ношей, железобетонной плитой, упавшей на нее с высоты десятиэтажного дома и припечатавшей к асфальту.

Нину уволили с работы. Ей назначили пенсию по потере кормильца на обоих детей, но оказалось, что этого совершенно недостаточно, чтобы прожить семье из трех человек – особенно если один из них тратит деньги на выпивку. Где-то через год после гибели папы Пашка, обнаружив однажды дома абсолютно пустой холодильник, не очень вменяемую маму и полное отсутствие денег, понял, что он теперь в семье главный, и, если он не возьмет на себя материальное обеспечение, скоро им всем хана. Он по-тихому забрал у матери банковскую карту, на которую приходила пенсия, и устроился мыть полы в многоэтажку. Мать не стала требовать свою карту обратно, лишь иногда, если у нее кончались свои деньги, которые она получала, время от времени подрабатывая поломойкой в магазинах, подходила к Пашке и с обычным своим виноватым видом тихим голосом просила дать ей немного денег. Пашка брезгливо отворачивался, видеть мать с протянутой рукой было невыносимо противно, но денег обычно давал, если они у него были.

***

Пока Ванька не проснулся, Пашка заглянул в комнату матери – уж не ушла ли она снова ночью из дома? Нет, не ушла, она спала у себя на диване, в комнате у нее ничем не пахло – значит, вечером она была трезвая и полдня до этого отсутствовала не по причине пьянки в сомнительной компании, а где-то работая. Тонкий блаженный голосок в Пашкиной голове попытался обрадоваться тому, что мать позавчера не ушла в запой и, возможно, это была просто разовая выпивка, но Пашка зло на него цикнул. Какая разница, был это запой или нет, будет мать трезвой еще несколько дней или уже сегодня вечером будет сидеть с бутылкой в обнимку – рано или поздно она все равно сорвется, всегда срывалась, надеяться, что она вдруг станет образцовой мамочкой и все разом наладиться, было глупо и даже опасно. Чем больше неоправданных надежд, тем больнее потом их лишаться.

Пашка прошел на кухню и, посмотрев в кастрюлю с макаронами, несколько секунд подумал над тем, не перекусить ли перед школой. Завтрак у девятиклассников был только после четвертого урока, и, если дома перед школой не поесть, уже к третьему уроку желудок будет болеть от голода нещадно. Но холодные слипшиеся сухие макароны выглядели настолько неаппетитно, что Пашка не смог себя заставить их съесть. Вместо этого он вскипятил чайник и попил пустого чая.

Затем пришло время будить Ваню. Мальчик встал как всегда неохотно, но быстро – знал, что с братом спорить бесполезно. Ване есть дома было не нужно, так как в садике его ждал нормальный завтрак.

Проходя мимо маминой комнаты в прихожую, Ваня дернулся зайти к матери, но Пашка схватил его за руку и не позволил это сделать.

– Спит она, не ходи, нам идти пора.

– Ну я же только одну секундочку посмотрю, – жалобно попросил Ваня, вырываясь из Пашиных рук. – Вдруг она опять уйдет, и я ее вечером не увижу?

– Ладно, одну секундочку только, – сдался Пашка.

Ваня вбежал в комнату и встал у маминого дивана, прямо над спящей на спине женщиной. Она тихонько посапывала и даже не пошевелилась. Тогда Ваня наклонился и поцеловал маму в щеку. Мать открыла глаза и улыбнулась сыну.

– С добрым утром, мамочка, – прошептал Ваня.

– С добрым утром, солнышко.

– Я пошел в садик!

– Хорошо.

– Ваня, нам пора! – Пашка стоял на пороге комнаты. У него не было никакого желания ни входить, ни смотреть на это воркование. Не хватало еще, чтобы мать что-то пообещала Ваньке, обещания она выполнять не умела.

– Да иду я! – Ваня довольный, перепрыгивая с ноги на ногу, помчался в прихожую.

Пашка оделся быстрее брата, и пока тот разбирался, где у его полукомбинезона зад, а где перед, от нечего делать рассматривал себя в большое зеркало.

Ну до чего длинный и несуразный вымахал! И сколько уже можно расти. Снова все брюки коротки, хорошо еще, что сейчас мода такая, на укороченные, но, если Пашка подрастет еще на несколько сантиметров, опять придется новые покупать. Нога тоже растет не по дням, а по часам, а обувь еще дороже одежды.

Волосы отросли, лежат на голове непослушными кудрявыми патлами. Но волосы свои, предположим, Пашке даже нравились, стричься он никогда не любил, а теперь его наконец никто не заставлял.

Интересно, а как он выглядит со стороны? Понятно по нему, что из неблагополучной семьи, или с первого взгляда нет? Может ли он понравиться девушке?

«Какие еще девушки, других проблем, что ли, мало» – одернул Пашка сам себя. О девушках и прочей этой ерунде пусть думают благополучные мальчики, а ему семью надо содержать.

– Пошли, я готов! – Ваня уже натянул варежки и дергал входную дверь.

Выйдя из подъезда, Пашка по привычке бросил взгляд на окно комнаты матери на втором этаже. Ему показалось, что занавеска там дернулась, но вглядываться он не стал. Раньше он, выходя из дома в школу, всегда махал маме в окно, а она ему посылала воздушный поцелуй. Раньше он был из «благополучной семьи». Раньше он понятия не имел, сколько стоит пачка макарон. «Раньше» было страшным словом.

Оставив Ваню в группе самостоятельно переодеваться, Пашка отправился в школу. Уже на подходе он вдруг вспомнил, как Димка застукал его вчера за мытьем полов, и внутри у него похолодело. Скорее всего, позора не избежать, уж этот-то засранец не упустит возможности поиздеваться.

Пашка не смог придумать, что он скажет в ответ, может быть, просто не обращать внимание? Сложно это, конечно, но какой еще у него выход? Особенно паршиво было то, что Полина обо всем узнает, но, в конце концов, что это принципиально изменит? У него и так шансов не было, так какая, к черту, разница.

Войдя в класс, Пашка, не глядя ни на кого из лениво приготавливающихся к уроку одноклассников, прошел к своей парте. Никто не шушукался у него за спиной, не хихикал, все были заняты своими делами. Значит, Димка не успел еще никому рассказать, можно пока выдохнуть.

Сам Димка смотрел ролики на своем новеньком айфоне и Пашку даже не заметил.

Русский, литература, химия и алгебра, а также перемены между уроками прошли как обычно, и у Пашки даже закралась надежда на то, что Димка по какой-то фантастической причине вдруг стал человеком и не будет его травить.

Пашка периодически поглядывал исподлобья на Полин затылок, но сегодня улыбки не дождался. Девушка усердно писала, решала, слушала и на всякие глупости не отвлекалась.