Татьяна Капитанова – Свет чужих фонарей (страница 4)

Когда через три минуты, обслужив стоявшую перед Пашкой клиентку, кассирша произнесла «С вас сто шестьдесят три рубля», Пашка не сразу понял, что обращаются к нему.

– Сто шестьдесят три рубля, – процедила полная лохматая кассирша сквозь зубы еще раз.

Только сейчас Пашка заметил, что Ваня тайком положил на ленту упаковку Эмэндэмс, причем даже не самую маленькую, и теперь, когда все товары были пробиты и кассирша ждала оплаты, схватил добычу и прижал к себе.

У Пашки перехватило дыхание от ужаса. Сейчас придется отбирать у брата сладости, тот будет плакать, и весь магазин будет знать, что денег у Пашки только сто рублей, и все, что он может себе позволить – это дешевые макароны и плавленые сырки.

– Я… У меня только вот, – Пашка вынул из кармана смятую, грустную от такого беспросветного одиночества купюру, и положил перед кассиршей, – я больше из дома не взял. Ваня, отдай Эмэндэмс, – Пашка протянул руку к брату. У Вани моментально выступили слезы на глазах.

– Ну пожааалуйста, – захныкал ребенок, не желая расставаться с пачкой вожделенных разноцветных шариков.

– Ваня, отдай сейчас же, у меня не хватит денег.

– Я оплачу! – стоящая следующей в очереди молодая женщина поспешно вынула из кошелька сотенную купюру и протянула недовольной кассирше.

– Спасибо, – тихо сказал Пашка, не в силах поднять на свою спасительницу взгляд от стыда. Он схватил в одну руку свои покупки, другой взял за руку брата, и они быстро вышли из супермаркета.

– Сколько раз я просил тебя ничего не брать в магазине! – со злостью отчитал Пашка Ваню на улице, не замедляя шага.

– Но мне так сильно захотелось, эмэндэмс такие вкусные, – оправдывался ребенок. Никакого раскаяния в голосе не было слышно, он был счастлив, так как получил любимое лакомство, а все средства для этого были хороши.

– Я не буду тебя больше брать в магазин, – пообещал Пашка, но развивать тему не стал. Не было никакого смысла продолжать ругать ребенка, который в силу возраста пока не понимал – да и не должен был понимать – в каких паршивых условиях они на самом деле жили последние несколько лет и как сильно их жизнь отличалась от жизни обычных «благополучных» детей. Раз уж так случилось, что сегодня у Ваньки есть такой существенный повод для радости, ладно уж, пусть порадуется.

Матери дома по-прежнему не было. Заглянув в комнату и увидев, что там темно и диван пуст, Ваня вздохнул, но ничего не сказал. Он понял, что брата вопросы о маме раздражают, и решил больше его сегодня не расстраивать, хватит с него и пачки со сладостями.

– Иди руки сначала помой, – скомандовал Пашка, сам первым делом зайдя в ванную.

После ванной Пашка отправился на мрачную из-за перегоревшей лампы в люстре кухню, быстренько вскипятил воду, посолил, вывалил туда всю пачку макарон – как раз на завтра хватит, – и пока макароны варились, натер оба сырка. Макароны с обычным, не плавленым, сыром, были бы, конечно, вкуснее, но и такое блюдо голодному Пашке казалось верхом кулинарного мастерства.

Поужинав, Ваня отправился в детскую смотреть мультики, а Пашка сел делать уроки на кухне. Настроение у Пашки после ужина существенно поднялось, и, доделав алгебру с геометрией и выучив параграф по истории, он даже согласился почитать брату горячо любимого тем «Карлсона». Где их мать и во сколько она придет, Пашка не знал, но хотел, чтобы появилась она дома уже после того, как Ваня ляжет спать. Если она придет раньше, то Ванька начнет на ней виснуть с вопросами и разговорами, Пашка будет его оттаскивать и объяснять, что мама болеет и не может с ним поиграть. Эти сцены в их доме повторялись многократно, очень Пашку утомляли и оставляли в душе чувство брезгливости, гадливости. Опускать голые руки в грязную воду и выжимать замаранную тряпку было не так противно.

В полдесятого Пашка уложил брата в кровать и пошел на кухню доделывать русский. Примеры по алгебре парень щелкал как орешки, сложноподчиненные же предложения давались ему гораздо хуже, но и с ними ближе к одиннадцати было покончено; можно было ложиться.

Ваня видел уже, наверное, десятый сон, а вот Пашка заснуть так просто не мог. Ему всегда не спалось, если матери не было дома. Самому себе он пытался доказать, что беспокоится не о ней, а о том, что их с Ваней заберут в детдом, если с ней что-то случится. И даже почти в это верил. Но каждый раз, когда поздно вечером он слышал, как открывается входная дверь и мать заходит в квартиру, чувство глубокого облегчения разливалось по всему его напряженному телу совершенно не потому, что детдом откладывался – в этот момент Пашка просто был рад, что с матерью все в порядке – в относительном порядке – хотя ни за что бы себе в этом не признался.

Так и в этот раз, услышав, как входная дверь скрипнула, впустив мать в прихожую, Пашка облегченно вздохнул и готов был уже провалиться в сон, но произошло нечто необычное. Дверь в их комнату тихонько открылась, и луч света просочился из коридора внутрь. Пашка совсем чуть-чуть, на маленькую щелочку, приоткрыл глаза, не желая выдать, что не спит.

Мать тихо зашла в детскую, подошла к кроватке Вани, наклонилась к нему, слегка потрепала за волосы и поцеловала в щеку. Ваня продолжал сопеть как ни в чем не бывало, а у Пашки перехватило дыхание. Он зажмурился, а сердце его забилось, как пойманная в силки утка. Мать передвигалась по комнате очень тихо, практически бесшумно, но Пашка услышал – даже, скорее, почувствовал, – что она подошла к его кровати. Он ждал, что вот-вот мамины руки дотронутся до его спутанных отросших волос.

Но ничего не произошло. Через минуту дверь детской с легким щелчком закрылась, луч света исчез и в комнате воцарилась кромешная темнота – как будто стало даже темнее, чем было.

Пашка повернулся со спины на живот, уткнулся в свою видавшую виды подушку, и очень тихое, почти бесшумное рыдание вырвалось из его груди, а слезы потекли из глаз.

Уже утром, проснувшись по будильнику в семь, Пашка увидел на тумбочке около своей кровати две купюры, каждая по тысяче рублей. Со смешанным чувством удивления и облегчения взял их и положил в карман брюк, висящих на стуле. Сегодня можно чуть выдохнуть, продукты на ближайшие несколько дней у них теперь точно будут, а в конце недели уже зарплата. О том, почему он так горько плакал ночью, он себе думать запретил. Не было этого, приснилось.

А еще ему сегодня снился папа. Они всей семьей ехали в машине, мама была за рулем. Машина остановилась, папа вышел.

«Нет! Папа, не уходи! Мама, не уезжай!» – кричал двенадцатилетний Пашка. Он уже не мог вспомнить, кричал ли он это тогда на самом деле, или уже после ему начали сниться сны, где он своим криком пытается предотвратить траурное, пахнущее ладаном неизбежное. Каждый раз просыпаясь утром после такого сна, Пашка физически где-то в районе грудной клетки ощущал каменный ужас от того, что должен был тогда что-то сделать, но не смог.

Глава 3. Черная трасса без фонарей. Происшествие в классе.

Это случилось три с небольшим года назад. Они ехали по трассе из гостей (проклятые Ефремовы, и зачем они купили дом в области, откуда в город – черная чудовищная дорога). Мама была за рулем, так как папа выпил, а она почти никогда не пила.

Стояла поздняя осень. Темнота агрессивно шаркала по окнам едущего автомобиля; фонарей на трассе не было, снег еще не выпал, и дорога, и обочины казались сплошным черным покрывалом.

Родители ругались. Трехлетний Ваня вжался в свое детское кресло и тихо хныкал, Пашка закрыл уши руками, но все равно слышал мамин истеричный голос и папин хриплый бас. Мама, то и дело срываясь на обиженный крик, утверждала, что папе плевать на нее и детей, которым надо спать, а папа называл ее истеричкой, которая не дает семье отдохнуть нормально.

Вообще-то папа с мамой очень редко скандалили и почти никогда не повышали друг на друга голос, поэтому ужас от происходящего в машине пробирал Пашку до самых костей и не давал дышать нормально.

Папа сказал «стерва», после чего мама съехала на обочину и велела папе выметаться из машины.

«Нет! Папа, не уходи!» – надрывался голос в голове у Пашки, но сказал ли он это вслух?

Папа вышел, практически вывалился, из пахнущего истерикой салона, громко хлопнув дверью. Мама нажала на газ, и осиротевшая машина рванула с места.

Пашка не знал, сколько времени они ехали вперед. Мама всхлипывала, Ваня плакал в голос.

– Мамочка, давай вернемся за папой, – дрожащим голосом робко попросил Паша.

Мама ничего не ответила, только через несколько секунд резко крутанула руль влево, разрезав дорогу на две части, развернулась, и их машина со стоном покатила обратно.

Они какое-то время ехали в обратном направлении, потом мама снова развернулась, и они снова последовали той дорогой, где уже проезжали некоторое время назад. Круг замкнулся. Мама ехала медленно, тяжко, напрасно вглядываясь в темноту за стеклом, но папу они так и не встретили.

– Он, видимо, попутку поймал, – тихо сказала мама, и они отправились домой.

Однако ни в подъезде, ни в сонной молчаливой квартире папы не оказалось. Телефон он свой забыл в машине, поэтому позвонить ему тоже не получилось. Паша и Ваня легли спать, а мама осталась сидеть у окна на кухне.

На следующий день ближе к обеду мама нашла папу в морге. Его кто-то сбил на той самой черной трассе, сразу прочно намертво, не оставив шансов на выживание. Этот кто-то скрылся с места происшествия, а Пашка и его семья – точнее то, что от нее осталось, – должны были как-то начать жить заново.