Ты ж голубка моя… Цвета белого…
Вся – из снежного дня очумелого…
Несказанного… Недопетого…
Одинокого… Безответного…
Не найти тебя… Не обнять!
…Все кружит и кружит птичья рать!
И крошится меж пальцев душа…
И слетаются дни не спеша.
Ты ж голубка моя…
В ресторане
И для нас на земле не осталось
Ни Мадонн, ни Прекрасных Дам.
Это только когда-то казалось
Или, может быть, снилось нам.
Я помню: «…улица, фонарь, аптека»[3].
Я знаю – истина в вине!
Здесь словно все – в начале века,
И скрипка нежно стонет мне.
Пустует столик у окна.
Уж много выпито до дна.
И мой давно оплачен счет.
Ты не пришла. Двенадцать бьет…
«Все будет так. Исхода нет»[4].
Как нет давно Прекрасной дамы.
Что ж жду ее я столько лет
Здесь в ресторанчике упрямо?..
Пустует столик у окна.
Уж много выпито до дна.
И мой давно оплачен счет.
Ты не пришла. Двенадцать бьет…
Никогда…[5]
Отвори потихоньку калитку
И войди в тихий сад, словно тень,
Не забудь потемнее накидку,
Кружева на головку надень.
Долго, долго душа оживала…
Раны ниткой суровой судьба зашивала.
И в ночи, замирая, шептала: «Неужто
Мое сердце, как прежде мне будет послушно?..»
И в ночи, замирая, шептала: «Неужто
Мое сердце, как прежде мне будет послушно?..»
Припев:
Никого никогда не сведу в свои дали!
Никого никогда не пущу в свои выси!
Мне отныне смешно при одной только мысли,
Что была сопричастна твоим я печалям!
Только зимние сумерки грустью налиты.
Все тревожат – дурманят предчувствием встречи.
…Никогда я тебе не открою калитку!
Как тогда, в безрассудный декабрьский вечер!
Никогда я тебе не открою калитку!
Как тогда, в безрассудный декабрьский вечер!
Припев:
Никого никогда не сведу в свои дали!
Никого никогда не пущу в свои выси!
Мне отныне смешно при одной только мысли,
Что была сопричастна твоим я печалям!
Ветер – распутник
Не о ком думать! Некого вспомнить!
Мысли кочуют печально-бездомны…
В стылом саду – облетевшие вишни.
И твой звонок – надоедливо лишний!
Ветер у вишен все ветви колышет.
Ветер вдруг вспомнил, как вишни весной
В белом наряде, торжественно-пышном, 
