Татьяна Губейдулина – Пустота (страница 13)

— Поехали, подвезу.

— Да брось ты, такой крюк…

— Никакого крюка, — перебил он. — Я к родителям вернулся.

— В смысле?!

Макс опять мотнул головой, взял чехол с гитарой и пошёл на улицу. Катя догнала его и ещё раз спросила:

— Да что случилось-то?

Он ответил не раньше, чем устроил гитару на заднем сиденье, открыл пассажирскую дверцу для Кати (именно в таком порядке: сначала инструмент, потом женщина), уселся сам, завёл мотор и положил руки на руль.

— Я от Лёльки ушёл.

«Я от зайца ушёл, я от волка ушёл, от тебя, медведь, не хитро уйти», — чуть не добавила Катя, но в последний момент сдержалась, не без оснований предположив: чрезвычайно остроумные отсылки — последнее, что сейчас нужно её старому другу.

А ведь они сто лет нормально не разговаривали, поняла вдруг Катя. Музыка одна да взаимные претензии — вот и всё, что от дружбы осталось. Ну хорошо, перезванивались ещё, в последние пару лет даже довольно регулярно, почти как до Лёли, но и тогда речь шла по большей части про музыку. Может, сейчас получится какие-то мосты навести?

— Что у вас произошло?

— Застукал её, — сказал Макс, не отрывая взгляда от дороги: выехали на набережную Обводного.

— В смысле… прям с мужчиной? — выдавила Катя. Всё это напоминало сцену из дурацкого анекдота.

— Не, с ребёнком.

У Кати глаза на лоб полезли.

— Ты о чём? Это же…

— Не тупи. С её ребёнком. Она его супом кормила как раз.

— У неё есть ребёнок? И ты только сейчас… Подожди, — перебила сама себя Катя. — Она же тебе говорила, что…

— Да, да. Плела, что я у неё первый был, ага.

— Получается, что как минимум разок, но с кем-то у неё до тебя было?

— Да какой там разок! Я однокласснице её написал. В друзьях у неё по номеру школы нашёл. Так та девчонка мне сказала, что у Лёльки прозвище было — знаешь, какое? Олька-одноночка.

Катя сдавленно охнула. Ей трудно было даже представить себе, что почувствовал Макс, узнав такое.

— Я тогда с репетиции отпросился, помнишь, на той неделе? Живот прихватило. Еле до дома доехал — чуть не обосрался. Отпираю дверь, а она не открывается. Я думал, может, заклинило чё, попробовал ещё раз — хрен там. Слышу — внутри шебуршание какое-то, как будто крыс спугнул. Тут и смекнул, что дверь-то изнутри на второй замок заперта, а его снаружи никак не отопрёшь. Начал звонить, стучать. А Лёлька всё не открывает.

Он вздохнул, включил поворотник и обогнул тащившуюся не в своём ряду фуру.

— Наконец отпирает, а у самой морда как у собаки нашкодившей. Ну, знаешь, как они... — Катя кивнула, но Макс этого не заметил, потому что пристально, чересчур пристально смотрел на дорогу. — И тут пацанёнок выбегает, большой уже, лет десять. И лицо у него как под копирку Лёлькино — никакого теста не надо. Я и срать забыл.

— А она что?

— Рыдать начала, типа щас всё объясню. Я ору, чтоб в жопу свои объяснения засунула. Вещи собрал, в машину закинул и к родителям. Она потом названивала, я трубку не брал, а вчера вообще заблочил её на хрен. Так она с чужого номера матери дозвонилась, мать ко мне — чё у вас там происходит, между собой разбирайтесь, я вам не испорченный телефон.

— Пришлось разговаривать? — Катя постаралась вложить в голос всё сочувствие, на какое была способна. Сама слышала, что получилось так себе, но хоть что-то.

— Ага. Ну как — разговаривать… Половину времени она рыдала, ещё почти половину — каялась. За оставшееся превозмогла-таки мне рассказать, как так вышло. В общем, Лёшке — это сын её — одиннадцать лет, родила она его в восемнадцать, сама не поняла от кого, и матери сбагрила. Та в своё время примерно так же поступила, да ещё два раза кряду, Лёльку-то с Ксеней бабка воспитывала. Так что мамаша поорала немножко и угомонилась. А Лёлька как ни в чём не бывало личную жизнь устраивать принялась, счастье, понимаешь ли, искать.

— И не придумала ничего лучше, чем наврать тебе про девственность?

— Ага. — Он поморщился, будто у него стрельнуло в ухе. — Грит, ей показалось, я джентльмен, вот и решила на благородство надавить.

— Но как же ты… — Катя замялась. — Ну, она рожавшая…

— Кесарево у неё было. Там, внизу, ничё не заметно.

— Тем более. Если кесарево, значит, шрам остался…

— Я те чё, хирург? — огрызнулся Макс. — Ну шрам и шрам — больно я понимаю, от чего. Она наплела про аппендицит чё-то, я и поверил.

— И что теперь? Почему, кстати, ты из квартиры съехал, а не она?

— Потому что рожу её видеть не могу. Тошнит — вот буквально: вижу её и блевать тянет. Хотел побыстрее свалить.

— Будете делить жильё?

— Не-а. Она за эти шесть лет ни дня не работала. Квартира моя. Как найдёт куда свалить, так и до свидания. И сам тоже жить там не буду, продам и поближе… — Макс замялся. — Ну, поближе к родителям чё-нить куплю.

Катя смотрела-смотрела на него, потом протянула руку и положила ему на плечо:

— Мне очень жаль. Правда. Мне твоя Лёля никогда не нравилась, но ты-то её любил, наверно, — вон сколько лет вместе прожили.

— Умеешь ты утешить.

— Не умею. Мне и самой неловко.

— Ну ты хоть это признаёшь. — Макс помолчал. — Знаешь, это и хорошо, на самом деле. Если б ещё ты щас причитать начала, я б, наверно, кончился. Мама круглыми сутками стенает: ну как же так, Максимка, вы ж так долго вместе были, ну что ж вы, да помиритесь ещё и поженитесь, мальчика усыновишь — вот это вот всё. Рехнуться можно.

— Если бы моя мать что-нибудь такое мне сказала, я была бы на седьмом небе, — вырвалось у Кати. Макс поставил машину — они уже приехали к её дому — и повернулся к подруге:

— А ты ведь мне никогда про свою семью ничё не рассказывала.

— А что рассказывать-то. Семьи нет — и говорить не о чем.

Катя хотела было поблагодарить друга, что подвёз, и выйти из машины, но он поймал её за руку:

— Опять от разговора убегаешь? Ну уж нет.

Он увязался за ней. Катя поставила чайник, выдала Максу тапки, которые держала неизвестно для кого — Ваня-то к ней уже сто лет не приезжал — и пригласила за стол.

— У тя только мать? Или отец тоже есть? — спросил друг, не дожидаясь чаю.

— Отец, конечно, есть. Чисто технически, — пожала плечами Катя. — Но мне о нём ничего не известно, даже имени не знаю. В свидетельстве прочерк, а отчество у меня как у матери — Дмитриевна. От кого она меня родила — не говорит. Мне, правда, не особо и интересно. Нет, бывает, конечно, любопытно: кто он был, какой. Я, видимо, на него похожа, потому что от матери — ничего.

— Может, она потому тя и не любит? — предположил Макс. — Может, там трагедия какая…

— А на мне не надо зло вымещать, даже если трагедия, — жёстко ответила Катя. — Если уж родила — будь добра хотя бы замечать, что у тебя ребёнок. Моя мать даже с этим не особо справлялась, не говоря уж о какой-то там любви, заботе. Сколько себя помню, она вечно хахалей в дом таскала — ничего, что дочь маленькая, подумаешь. Пусть к новому мужику привыкает. Хорошо хоть педофилов среди них не было.

Она сердито качнула головой и отпила чаю. Макс проговорил:

— Да уж, несладко те жилось. А я-то думал, это мне тяжело было с вечным туда не ходи, сюда не ходи, к десяти чтоб дома, да где ты опять был, чё от куртки куревом воняет — всякое такое, знаешь.

— Нет, не знаю. — Катя отвернулась. — Никогда такого не слышала, разве что хахаль очередной воспитывать пытался. Один, помню, даже лупил — хорошо, надолго не задержался. А нет, не один. Была ещё парочка, но те за ремень не хватались — так, подзатыльник-другой.

Она пожала плечами. Макс молчал, и Катя с облегчением решила, что разговор про семью закончен.

— С таким детством ты на удивление нормальная выросла, — сказал он вдруг.

— Спасибо на добром слове.

— А знаешь чё, Катюх… Может, нам с тобой попробовать?

— Что попробовать? — удивилась она.

— Ну… встречаться.

— Это тебе после моих душераздирающих рассказов в голову взбрело?

— Нет, почему. Честно говоря, давно об этом думаю.