Татьяна Грачева – Сандалики (страница 8)
На волне воспоминаний Герман уничтожил блюдо эклеров и растерянно уставился на пустую посудину.
– Спасибо, Лёшка. Всё было вкусно. Даже эти сладкие булочки. – Он бросил взгляд на часы и нахмурился. – Уже поздно, утром тренировка. Ты завтра работаешь?
Лёля застыла в нерешительности: у нее не хватало духу напроситься на ночевку. Она медлила, ожидая предложения от хозяина. Герман словно не заметил ее колебаний, похлопал себя по животу и поднялся.
– Ты на машине, или тебя отвезти?
– На машине.
Лёля поспешно отвернулась, пряча алеющие щеки. Нащупала в раковине тарелку и накинулась на нее как на возможность изобразить занятость, пока обида не отхлынет от лица. Герман обошел стол. Нависая над Лёлей, вымыл руки прямо под струей воды над ее ладонями, плотно прикасаясь грудью к ее спине. Лёля застыла, ощущая тепло его тела сквозь ткань платья. Герман чуть склонился и поцеловал ее в макушку. Она затихла, как мышь под веником, ожидая продолжения, но его не последовало. Лёля судорожно вдохнула, в очередной раз борясь с комом в горле. От Германа пахло духами. Женскими, сладковатыми, судя по всему, довольно популярными в этом сезоне. Этим же ароматом пользовались как минимум две клиентки
Лёля с видимым усилием сохраняла лицо еще десять минут, пока домывала посуду. Затем надела пальто, натянула сапоги и, поспешно попрощавшись, вышла из квартиры.
Не первый раз от Германа пахло другими женщинами, но Лёля умело находила для него оправдания, изобретательнее, чем политик после выборов, не сдержавший обещаний. В этот раз зазор между проколом Германа и поиском причины, объясняющей запах, оказался достаточным, чтобы Лёля успела расстроиться и заподозрить его в похождениях.
Открывая дверь машины, она наконец придумала для него правдоподобное железное алиби: распространенный модный аромат мог прицепиться к нему в любом общественном месте, даже в магазине, очень уж он стойкий и приставучий.
Удовлетворившись этим, Лёля завела машину и вырулила со двора. В этот раз душевная боль не была резкой, скорее тягучей и нудной, словно давнишний синяк, по которому случайно ударили снова.
Ее любовь переживала взлеты и падения, валялась растоптанная в ногах и парила в небесах, пусть недолго, но и такое бывало. А родилась постепенно, вместе с взрослением самой Лёли. Но вот осознание чувств оказалось довольно болезненным и стоило разрушенной дружбы.
Каждый год в школе устраивали день самоуправления. Эту традицию ненавидели учителя, но обожали ученики. Педагоги выбирали себе замену среди старшеклассников, и те целый день преподавали их предмет. Учителя, естественно, подстраховывались заранее: успевали провести все диктанты и контрольные, пропускали новые темы, оставляя для дня самоуправления повторение пройденного или что-нибудь совсем легкое.
Лёля втайне надеялась, что мама назначит ее своей заменой, но Нина Валерьевна за несколько дней во время ужина преподнесла новость, что уроки географии будет вести Лёлин одноклассник – отличник и гордость школы. Лёля молча проглотила обиду вместе с макаронами. Мама не посчитала ее достойной. Это было ожидаемо, но всё равно неприятно.
За день до знаменательного дня учительница истории предложила ей временно занять свое рабочее место. Лёля обрадовалась и испугалась одновременно. Доверие опытного педагога льстило, но необходимость оказаться под обстрелом глаз учеников вызывала дрожь в коленках. Лидия Петровна успокоила: нужно просто выслушать пересказ параграфа у тех, кто сам вызовется отвечать, и поставить оценки карандашом. Лёля заранее изучила расписание уроков. Шестиклассники пугали меньше всего, но последнее занятие она должна была провести у десятого «А». Ее родной «Б» недолюбливал «ашников» и во всем соревновался с ними. На параллели давно шла неофициальная война, нарочно подогреваемая учителями.
Лёля боялась, что ученики просто сорвут занятие и опозорят ее перед мамой-завучем, но проблемы пришли с другой стороны. Стоило Маше узнать, что Лёля будет вести урок в классе, где учится Герман, у нее сорвало тормоза. Сначала она предложила тайно поменяться местами, потом принялась напрашиваться на занятие в качестве стороннего наблюдателя. Получив отказ по обоим пунктам, стала атаковать просьбами передать записку. Лёля долго отбивалась, но оказалось, что проще остановить торнадо, чем Машу, решившуюся на письменное признание в любви.
Накануне дня самоуправления Лёля основательно подготовилась: прочитала параграфы, по которым будет гонять учеников, выгладила белую рубашку и начистила туфли. Первый урок оказался самым сложным. Ребята, взбудораженные анархией, никак не могли собраться и проявить серьезность, хихикали, переговаривались. Но после первой тройки, пусть и поставленной карандашом, затихли и стали тянуть руки. Лёля расслабилась и даже начала получать удовольствие от новой серьезной роли, но на перемене после пятого урока объявилась Маша, раскрасневшаяся и растрепанная. Она мяла в пальцах обрывок тетрадного листа и нервно оглядывалась по сторонам.
– Вот. Передай.
Лёля нехотя взяла слегка влажный от потной ладони листок.
– Маш, может, не надо? Мне неудобно. Как я вообще отдам ему записку?
– Неудобно ей. Подруге помочь не можешь? – Маша накрыла рукой записку в ладони Лёли и заставила сжать ее в кулаке. – Что тебе стоит? Просто передай.
Лёля спрятала листок в карман брюк и нехотя побрела в класс дожидаться прихода «ашников».
Они ввалились с опозданием, выказывая пренебрежение к несерьезной замене, рассаживались шумно и долго, но в течение урока не досаждали, вели себя вполне прилично. Если и переговаривались, то не в полный голос, и умудрились воздержаться от скабрезных шуток.
Лёля ерзала на стуле, с опаской поглядывая в сторону Германа. С шестого класса он заметно вырос: возвышался над головами не только большинства учеников, но и учителей. Однако долговязым не казался, скорее мощным. Высокий рост позволил ему стать лучшим доигровщиком в команде. Герман выступал за сборную района, и все в один голос пророчили ему карьеру спортсмена.
Он поймал один из ее пронзительных взглядов и широко улыбнулся. Лёля тут же отреагировала румянцем и уткнулась в учебник. Больше старалась в его сторону не смотреть, но Герман, наоборот, начал приглядываться к Лёле, нарочно смущал пристальным вниманием.
Она не могла дождаться окончания урока, сгорая под сверлящим взглядом, а звонок не услышала. Ребята вскочили с мест и ринулись к выходу. Девушки же собирались не так суетливо и быстро, аккуратно складывали школьные принадлежности в сумки.
Лёля опустила взгляд в свой рюкзак, склонившись над ним как можно ниже, была б возможность – спряталась бы там целиком. Она уже точно решила, что записку не передаст, осталось только придумать отговорку для Маши. Такую основательную, чтоб у подруги не было причины бесноваться.
Герман покинул класс с группой ребят, бросив на Лёлю очередной заинтересованный взгляд, даже на секунду остановился напротив учительского стола. Последней вышла ученица, заработавшая карандашную пятерку. Она единственная вела себя так, будто никакого дня самоуправления не было и урок истории проводился полноценно.
Лёля щелкнула застежкой рюкзака, но встать не успела. В класс вернулся Герман. Нарочно игнорируя ее, прошел к своей парте и поднял с пола ручку.
– Потерял, – коротко пояснил он.
Лёля молча наблюдала за его передвижениями. Когда он поравнялся с ней, неожиданно для самой себя окликнула:
– Герман, постой! – Дождавшись, когда он повернется, продолжила: – Просили передать тебе.
Лёля протянула измятый листок. Остановила взгляд на воротнике рубашки Германа, с досадой ощущая, что всегдашний румянец опять заливает ее щеки.
Он едва слышно хмыкнул и взял записку.
– Кто просил?
Вручая послание, Маша просила не скрывать свое авторство. Но Лёле тяжело было озвучить имя подруги, будто она обнаруживала собственные чувства, а не чужую симпатию. Она замялась, потом прокашлялась и наконец решительно подняла глаза на Германа.
– Маша Смирнова.
Герман недоверчиво нахмурился.
– Маша? Точно Маша?
Лёля растерялась, не понимая, почему он не верит и переспрашивает.
– Да.
– Ну ладно. Спасибо, почтальон.
Он вышел из класса, а Лёля рухнула на стул и нервно оправила волосы. Больше она никогда не согласится на унизительную роль курьера!
С того дня отношение Германа к Лёле разительно поменялось. Встречая ее в коридоре, он приветливо кивал и загадочно улыбался. Несколько раз останавливался, чтобы лично поздороваться и спросить, как дела. Незаметно родилось прозвище Лёшка, обросшее вокруг Лёли второй кожей. Но, кроме Германа, ее так никто не называл, оставляя за ним право на единоличное пользование кличкой.
Маша ходила пришибленная и выглядела потерянной, словно турист, посеявший карту и компас одновременно. На Германа зыркала сердито и озлобленно, с Лёлей общалась натянуто и больше не откровенничала о чувствах. Видимо, признание в любви посредством записки прошло не по плану.
Иногда в глазах Германа сквозило странное превосходство, будто он владел каким-то важным для Лёли секретом, но открывать его не планировал. Дружба с Машей еще не рухнула, но уже дала трещину. Между ними больше не было той доверительной откровенности, которая соединяла их еще с детского сада. Хотя Герман не проявлял активности и не предлагал Лёле стать его девушкой, его симпатия была настолько явной, что в школе начали перешептываться о них и даже пустили пару сплетен. К счастью, слухи не дошли до завуча – бродили только в ученической среде.