Татьяна Грачева – Босиком за ветром. Книга 2 (страница 51)

Крис сидел на солнечной зелёной поляне среди натянутых паутиной строп и кормил пауков, доставая еду из большого цинкового таза. Славка обошла его по кругу и присмотрелась к паучьему корму. В розовой воде плавали тушки ошкуренных зайцев, козлята с микроскопическими рожками и человеческие ноги. Ног было много, но все они выглядели одинаково: голень, обутая в белую кроссовку, и носок с надписью «ты меня бесишь», выше коленного сустава ногу словно откусили, вокруг обломанной кости болтались лохмотья кожи и мышц.

Крис дразнил Соббикаши, подпускал близко, но едва их челюсти смыкались на обуви, бросал ногу высоко вверх, а пауки ловили их на лету, клацая хилицерами, будто зубья рэтчета, заглатывающего стропу. Славка выпала из сна и потёрла влажный лоб. Несчастный случай с Вадимом оставил в подсознании Криса глубокую незаживающую рану, она явственно ощутила кисло-горький вкус вины. Он винил себя.

После этого кошмара она долго не ходила в его сны и, если вдруг забредала, почти всегда видела там жадных голодных пауков, снующих везде, где бы ни оказывался Крис. И вот спустя почти год он сам пришёл в её сон… но почему Чахаох? Славка отложила расчёску и начала заплетать косу сосредоточенно и быстро, ответ она знала: потому что позавчера столкнулась с Джеком.

Вечером и в выходные Славка часто гуляла на Солнечном острове. Облюбовала наклоненное над водой дерево, очень похожее на кривую иву в старолисовской чащобе. Иногда она сидела на нём, но чаще уходила в дальние неокультуренные закоулки острова и просто дышала лесом. Обычно её никто не тревожил, здесь вообще редко гуляли, а если и забредали, то такие же жаждущие одиночества.

Апрель выдался сухим и солнечным, почки лопались, выпуская на волю клейкие сочные листья, голый строгий орех принарядился в серёжки, но, в отличие от берёзы, его игривость казалась неуместной и какой-то неестественной.

Славка разглядывала небо, отпуская по ветру сумбурные мысли, наполнялась насыщенной землянистой свежестью возрождающейся природы. Появившийся на тропинке Джек стал неприятным сюрпризом.

Она резко встала, подняла туфли с засунутыми в них носками и выпрямилась. Сначала хотела убежать, но вместо этого пошла в наступление:

– Зачем ты меня преследуешь?

Джек выглядел напряжённым и очень серьёзным. Дышал тяжело и сжимал пудовые кулаки, будто сдерживался из последних сил. Славка невольно подобралась, готовясь дать отпор. Главное, не подпускать его ближе, убежать она точно сумеет. Он грузный и неповоротливый, сильно поправился, нарастил не только плечи, но и живот.

Джек тряхнул головой, на его лбу выступила пульсирующая рогатая вена, будто он не разговаривать собирался, а забивать быка.

– Я хочу попросить у тебя прощения. – Его миролюбивые слова абсолютно не вязались с откровенной ненавистью во взгляде.

– Что? – Славка растерялась, даже забыла, что хотела убежать.

– Батюшка сказал, что я должен попросить у тебя прощения, иначе буду мучиться всю жизнь и ни одна молитва мне не поможет.

Славка растерялась ещё больше.

– Батюшка? А он не сказал тебе, что насиловать девушек и убивать собак очень плохо?

– Я исповедался и получил прощение.

– У кого?

– У Бога, – он перекрестился, сделал шаг вперед и замер.

Славка выпрямилась. Долго и внимательно разглядывала огромного Джека, похожего на собственного отца и почему-то на Бибигаши. Он выглядел опасным и поверженным, как злющий цербер на цепи. И цепью, судя по всему, стала религия.

Его взгляд полыхал вовсе не стыдом и раскаянием, а сдерживаемым гневом.

– Прости, – он вытолкнул слово с трудом, будто оно весило тонну.

Славка покачала головой.

– Я не хочу тебя прощать.

Джек явно не ожидал, что получит отказ, недоумённо нахмурился, его косой глаз закатился под веко, оставив в глазнице белое яблоко. Он снова приблизился, Славка одновременно отступила на шаг.

– Не ходи за мной. Я же сказала, что не люблю тебя.

Он посмотрел долгим мрачным взглядом и неожиданно признался:

– Я тоже тебя не люблю. Ненавижу. Больше всех на свете ненавижу. Но батюшка сказал, что это грех, и я должен попросить у тебя прощения. Иначе эта ненависть никогда меня не отпустит.

– Ненавидишь? Меня? Это я должна тебя ненавидеть.

– Прости. – Слово упало между ними, примяв траву, непринятое, отвергнутое.

– Иди туда, где тебе обещали прощение, от меня ты его не дождёшься.

Славка развернулась и ушла.

Джек не попытался её догнать и снова поговорить. Сверлил взглядом спину так ощутимо, что она ускорилась и поторопилась вернуться в людную часть парка. А спустя две ночи во сне всплыл Чахаох. Обычно он появлялся безликим неотступным преследователем, впервые возник в новом образе.

Телефон снова завибрировал, в этот раз не сообщением, а входящим звонком. Приехал Рыжик и ждал её у подъезда. В начале весны он приобрёл машину, подержанную, со сломанной задней дверцей и неработающим кондиционером, но зато сам, и жутко гордился покупкой. Андрей Викторович обещал помочь с ремонтом и уже предвкушал мазутное развлечение, сдобренное беседой «за жисть».

Надев тонкое ситцевое платье, Славка насыпала корм Домовому, чмокнула Димона в пушистый лоб и выбежала из квартиры. Лука услужливо распахнул перед ней дверцу, изобразил приглашающий жест.

– Карета подана.

Славка присела в наигранном реверансе.

– Мерси.

Лука уселся на водительское кресло, с нескрываемым наслаждением повернул ключ и прислушался к двигателю с таким задумчивым видом, будто что-то понимал в его урчании. Невольно подражал отцу, знающему десять моторных языков и один мотоциклетный диалект.

– Сначала заедем за игрушками для Тараса. Он уже все шарики потерял и растрепал меховых мышей.

– Где он их только теряет? У тебя же мебели почти нет.

– А вот и есть! Я купил кухонный стол и кровать.

Рыжик теперь постоянно жил в Старолисовской, в Краснодаре бывал набегами, выбирался неохотно только за крупными покупками и чтобы навестить семью. Жил в своём доме, пока ещё полупустом, без внутренних дверей и практически без мебели. Первой оборудовал кухню: накупил посуды, установил духовой шкаф и холодильник. И всё равно на чай чаще всего ходил в соседний дом. Если позволяла погода, чаёвничали прямо на ступеньках, а зимой – у живого огня. В качестве камина в доме всё ещё сохранялась груба, хотя на остальную Солнечную улицу уже давно провели газ.

Славка приезжала или на выходные, или в отпуск. Летом всегда помогала со сбором трав и до сих пор чистила от сорняков ничейные могилки на Старом кладбище.

Зофья не встретила их. Иногда в дни их визитов она бродила в лесу, иногда у реки, бывала и в Абинске, но чаще всего в субботу ждала их с заранее приготовленным бузинным пирогом. Славка вошла во двор, оглядела выставленные на крыльце горшки с пока ещё не цветущей геранью. Из кустов вылез важный индюк и, словно здороваясь, заклекотал. Славка поднялась на нижнюю ступеньку, но войти в дом не успела. Кособокая дверца сарая приоткрылась, и оттуда вышла Зофья.

Она отряхнула руки о передник, аккуратно заправила за уши выбившиеся из причёски пряди.

– Нэпавин моя приехала.

Славка кинулась к ней с объятиями.

– Мама!

Зофья развела руки, ловя Славку на лету, обняла, погладила по голове, чуть отстранившись, расправила сердитую складку между её бровей.

– Расскажешь, что случилось?

Славка даже не удивилась.

– Расскажу.

– Ты с Лукой или с Максимом?

– С Лукой.

– Сходи сейчас на кладбище за лиловой зубянкой. Она уже зацвела. Я пока пирог приготовлю.

– Зубянкой? – уточнила Славка. Насколько она помнила, отвар на её основе успокаивал, а в определённой дозе увеличивал приток молока у кормящих.

– Для Зои. И ей нервы подлечит, и ребёнку. Молоко не пропадёт. Иди.

Стянув ботинки вместе с носками, Славка оставила их на ступеньках и пешком направилась в сторону кладбища. У маслобойни свернула и пошла вдоль Капиляпы, пока не добралась до Третьего моста. Зубянка росла у разрушенной ограды. Как и от поместья, от стены в основном остались белеющие в траве камни, кое-где она сохранилась практически целой и бросала тень на землю за пределами кладбища. Именно там на влажных тенистых островках и росла зубянка. Окутывалась нежными лиловыми соцветиями, колыхалась на ветру и, к сожалению, быстро облетала.

Прежде чем собрать в корзину фиолетовые лепестки, Славка по привычке прошлась по дорожкам кладбища, словно оглядела свои владения. Вон там они когда-то похоронили Урода, от захоронения не осталось и следа, и этот уголок ничем не отличался от обычной поляны, только ромашки росли гуще и выше. Славка прибрала могилку старолисовского внебрачного наследника, умершего в младенчестве, вырвала осот вокруг надгробия тёти Светы. Её муж окончательно спился, младших детей забрала сестра, а старшие давно покинули деревню. Не осталось никого, кто мог бы ухаживать за её могилой.

Собрав выгоревшие искусственные цветы, Славка сложила их в небольшую кучку у моста, решив отнести в мусорный контейнер на обратном пути. Повядшие живые цветы просто вынесла за стену, там они сами сгниют.

Возвращаясь за корзинкой вдоль полуразрушенной ограды, Славка бросила короткий взгляд на могилу бабы Любы. Раньше она к ней не подходила, нарочно избегала. Отец Криса приезжал сюда раз в год, на родительский день, а всё остальное время одинокий холмик прятался в высокой траве. Славка вздохнула. Не раздумывая, зачем она вообще это делает, принялась срывать плети лебеды и выдирать упёртый вездесущий осот. Освободив крест от объятий гречишки, оттащила в сторону уже повядшую траву и замерла у основания могилы. Она знала, что Крис здесь был три года назад, может, стоял на этом самом месте. Зачем он приезжал? Вряд ли скучал и вряд ли извинялся. Скорее всего, прощал. Славка вспомнила непрощённого Джека и сморщилась. Встреча в парке засела в памяти занозой, его слова не выходили из головы и почему-то тревожили.