Татьяна Грачева – Антоновка (страница 16)

– Доброе утро, бать.

– Доброе.

Устроившись на ступеньку ниже, Лёхач достал из кармана пачку сигарет.

– Дай огня.

Дед Витя подкурил сигарету и бросил потухшую спичку в консервную банку, выполняющую роль пепельницы. Лёхач зажал сигарету зубами и долго копался в карманах. Наконец, выудив из заднего кармана помятые деньги, раскрыл ладонь.

– У дома Черных вечером разгружалась «Волга». Возьмите мелким куртки, пока всё не раскупили.

Дед Витя нахмурился, тут же вспомнил разговор с Полиной о Тихоне.

– Откуда деньги, Лёх? Ограбил кого-то?

– Тю, бать, ты чего? Никого я не грабил. Так, должника одного потряс. Двух. Может, трёх. Бери. – Он встряхнул купюрами. – Олюшке и Настёне платья купите или куртки. Ходят в каких-то обносках.

– Почему Полине не дал?

– Потому что у неё Миха-дурачина. Он типа не терпит благотворительности. Царь какой! Я ему не чужой как бы. Благотворительность! Если ты купишь, возьмёт без вывертов. Порадуйте внучек.

– Понятно, – протянул дед Витя. – Куртки? Апрель на дворе.

– Просто Черных куртки вчера привезли, но можно и платья. – Он приостановился, продолжил возмущенно: – Бать, не грабил я никого! Не веришь, у Матани спроси. А ещё лучше у её мужа. Они сами мои должники и зубом мне долг вернули.

– Верю, – неуверенно произнёс дед Витя, хотя для себя ещё не решил.

После завтрака оладушками дед Витя усадил внучек в коляску мотоцикла и действительно отправился на рынок. С ними поехала и Василиса – эксперт в девчачьих платьишках. По рынку не бродили, сразу отправились к палаткам Черных. Матерчатые полосатые стенки в несколько слоев завешивали платья с кружевными отложными воротниками, спортивные костюмы с белыми полосками и куртки из кожзама.

Оля кинулась к ярким платьям:

– Какие красивые! Как у принцессы! Купи, бабуля! Купи!

Настя ринулась к похожему платью, только не розовому, а ярко-зелёному.

– А мне это. С яблочками.

Василиса пощупала тонкую дешевую ткань, цветы на воротнике держались на клею, и этот самый клей беззастенчиво распластался по ткани неопрятными кляксами.

– Давай, может, куртки посмотрим.

– Так уже тепло, ба. А в платье я все лето буду ходить.

Они обе застыли, задрав несчастные лица с полными слёз глазами.

– Ну, пожалуйста, пожалуйста. Это самые красивые платья на свете.

Дед Витя махнул рукой и отошёл немного в сторону.

– Бабьё.

Продавец вытянул парочку мятых нарядов из сумки и всучил покупателям. Девочки мерили новые платья, стоя на картонках за тряпичной шторкой. Выбрали одинаковые, только разных цветов. Василиса нарочно взяла на пару размеров больше, чтобы покупка дожила и до Нового года, а пока утянут поясом и подвернут рукава. Денег хватило и на белые носочки с кружевами на манжетах.

Внучки щебетали без умолку, скакали вокруг и постоянно заглядывали в пакет с обновками, будто не верили, что им действительно купили наряды. Проходя мимо каморки сапожника, притихли и даже спрятались за Василисой. Матанин муж кивнул деду Вите, девочкам приветливо улыбнулся.

– Доброго дня.

– И тебе не хворать, – откликнулся дед Витя. С трудом подавил желание подойти и расспросить насчёт Лёхача. Удержался, не хотел показывать, что не верит сыну. А ведь он действительно не верил. Хотел бы, но не мог.

На выходе из рынка завернули в чебуречные. Последний раз дед Витя был тут почти год назад, но ничего не изменилось: ни запахи, ни обстановка. От металлических ларьков до стены молочного павильона натянули защитную сетку, под ней спрятались пластиковые столики и стулья. Вогнутые столешницы блестели жирными отпечатками пальцев, на стульях лежали затёртые мягкие подстилки, необходимые разве что зимой. Между ножек, обтекая их как вода, ходили бродячие коты и собаки, очень уж упитанные для бездомных, только худой безногий пёс балансировал на трёх лапах и жевал чебурек, жадно его заглатывая. Видимо, не успевал на раздачу еды.

Даже наевшись оладий, дед Витя не смог устоять перед ароматом жареных в масле чебуреков. Себе взял с мясом, а девочки попросили один на двоих с сыром и укропом. Василиса не ела, смотрела на них с осуждением и обидой:

– Можно подумать, голодные. Только час назад ели оладушки.

– Васюш, это другое. Считай, традиция – погуляв по рынку, есть чебуреки. Нигде нет таких вкусных.

– Из собак.

– Да хоть из собак. Попробуй.

– Не хочу. Взяли бы лучше мяса, я бы вам дома не хуже нажарила.

Дед Витя промолчал, укусил хрустящий румяный бок, сочащийся юшкой, и от удовольствия прикрыл глаза. Снова уплыл в воспоминания, в тот день, когда впервые попробовал чебурек. Удивительно, что ни вкус, ни форма с тех пор не изменились. Если у Антоновых была яблочная династия, то у Самарчан – чебуречная. И пусть столы в уличной забегаловке постоянно шатались, вместо салфеток предлагали оторвать клочок от рулона туалетной бумаги, вкуснее этих пузырчатых воздушных чебуреков он никогда и нигде не пробовал. Они были такие огромные, что выходили за края тарелки, хрустели и при этом оставались сочными. А пахли так, что заманивали в свои сети посетителей рынка и случайных прохожих.

Настя и Оля рвали один на двоих чебурек, растягивая его сырными нитями. У них была общая радость, настоящий праздник – поездка на мотоцикле, новые платья и покупное угощение, пусть даже и чебурек, который они, в отличие от деда Вити, не особо любили.

Он наблюдал за ними с затаённой улыбкой. Последнее время девочки очень сдружились. Среди всех детей Михаила Оля по возрасту была ближе всех к младшенькой, они делили одну спальню, но именно в этом году стали не только сестрами, но и лучшими подружками. Оля готовила Настю к первому классу. Учила её писать, читать и танцевать. Они секретничали и вели один на двоих альбом. Настя рисовала, а Оля записывала стихи и отрывки из песен. Повторяя за Вероникой, завели себе анкету, правда, опрашивали в основном родственников. Дед Витя тоже поучаствовал, ответил на вопросы, поставившие его в тупик: кто его любимый актёр и какой у него любимый цвет? Тихонов, конечно. А цвет – синий, как весенне высокое небо над яблонями.

Филипп и сейчас постоянно появлялся в Доме молодых, Лёшка был его лучшим другом, но в свои приключения они Настю больше не брали. Нечего ей было делать на свиданиях и дискотеках. Настя явно страдала, что её отлучили от Филиппа, обижалась на него и провожала тоскливым взглядом.

Как только вернулись домой, Василиса увела девочек в дом мерить платья, а дед Витя ушёл в Живой сад. Яблони только начали цвести, пока ещё напоминали общипанных цыплят с голыми шеями. У яблони брата Данила дед Витя приостановился, провёл рукой по шершавому стволу и поздоровался. Это дерево ещё ни разу не плодоносило, но в семье единогласно решили, что яблоко достанется Арине.

Остановившись у тонких яблонь, дед Витя замер, опустив голову. К сёстрам он приходил каждую весну, в надежде увидеть в кисло-сладкой дымке лица родителей. Их воспоминания не отличались разнообразием, они умерли рано. До сих пор непонятно, что с ними стало. Раньше объясняли «младенческой» любую смерть детей до года.

Дед Витя прошёл вглубь сада к деревьям родителей и, встав между стволами, обнял их. На душе было муторно и неспокойно. Поездка на рынок и вкус чебуреков растормошили ностальгию и сизую застарелую тоску. Папа умер в победном сорок пятом, мама прожила без него всего год. Хоронила их старшая сестра Галина, здесь, в саду. А Галину хоронил он. В корнях яблони истлел её пуховый платок с запахом лаванды. Её яблоня до сих пор не дала ни одного плода, хотя была одной из самых старых и росла тут с шестьдесят четвёртого года.

Живой сад расходился от пяти яблонь, словно круги на воде, с каждым годом появлялось всё больше деревьев, хранящих воспоминания.

Услышав шаги и шелест платья, он не повернулся. Василиса приблизилась сзади и осторожно обняла его за плечи.

– Девочки ушли к Лёхачу хвастаться обновками и смотреть мультики.

– Настька же «Чужого» хотела?

– Я начало увидела и выключила. Такая гадость. Будет потом ночью вскакивать и лунатить. Она девочка мнительная, до сих пор к Михе и Поле в постель бегает.

– Да, это нехорошо. Не дело в родительской спальне спать.

Одновременно замолчали, вспомнили недавний откровенный разговор о том, почему у Полины, рожавшей, как кошка, каждые два года, после умершего в родах Серёжи больше не было детей. Дед Витя стал обладателем ответа на этот вопрос без своего желания. По давней привычке делиться всем на свете Васюша поведала, что в тот день, когда умер седьмой ребёнок, Поля что-то там такое сделала, чтоб больше не было. Точнее, сделали врачи, но по её просьбе.

Это знание тяготило деда Витю. Он не мог поддержать сына, когда тот делился мечтой ещё об одном ребёнке, молчал, чувствуя себя предателем. Он считал, что рожать нужно, сколько Бог даёт, грех идти против его воли. Теперь не получалось смотреть на сноху как раньше, но и объяснить свою перемену он не мог.

Послышался быстрый топот, тишину сада нарушили детские голоса:

– Ба, вот ты где! Ты обещала домики для кукол сделать.

– Мы уже карандаши приготовили и тетрадки.

Василиса отстранилась.

– Вы же мультики пошли смотреть.

– Так там не «Мишки Гамми», а пластилиновые, – объяснила Оля.

– Ладно, пойдёмте делать домики, – протянула она руку.

Оля тут же схватилась за неё, а Настя не сдвинулась. Не мигая смотрела на деда Витю. Когда Василиса и Оля ушли, она приблизилась к яблоне и провела по коре кончиками пальцев.