Татьяна Гончарова – Гнилые сны окраин (страница 4)
Но Арины не было. На столе лежал раскрытый дневник. Последняя запись: «Он придёт за тобой в полнолуние. Его глаза горят не от огня…»
Тростниковый крест с грохотом упал со стены, рассыпавшись на части. Из коридора потянуло сладковатым запахом – как от гниющих яблок.
Дежурная по этажу нашла дверь распахнутой. На столе стояли две чашки. В одной – деревенские пироги. В другой – спутанные русые волосы, перехваченные тростниковой лентой.
А из приоткрытой двери ванной сочился туман, пахнущий медью и мёдом.
Узлы
Кирилл проснулся от жжения на запястье. В тусклом свете раннего утра он разглядел странный узор – переплетённые красные линии, будто кто-то вывел их под кожей иглой.
– Чёрт, надо к дерматологу, – пробормотал он, натягивая рубашку с длинным рукавом.
Но к моменту, когда он переступил порог поликлиники, узор уже расползся до локтя, а линии стали выпуклыми, как будто под кожей действительно протянули невидимые нити.
Дерматолог – сухопарый мужчина лет пятидесяти – сначала щупал отметину в перчатках, бормоча про «нетипичную аллергическую реакцию». Потом вдруг замер, резко снял перчатку и закатал собственный рукав.
– Где вы получили этот знак? – На внутренней стороне предплечья виднелся бледный шрам – размытый от времени аналог узора Кирилла.
– Я… не знаю. Просто проснулся, и он был…
– Тогда слушайте внимательно. Это узел судьбы. Вам дали три дня, чтобы завязать новый. Если не сделаете – вас сотрут, как стирают ошибочный узор с полотна.
Кирилл шёл домой через сквер и вдруг свернул к старинному зданию библиотеки, будто его кто-то потянул за руку.
Книга «Символика древних ремёсел» лежала на самом видном месте в читальном зале. Страницы сами перелистнулись, открыв иллюстрацию: «Узлы судьбы – метки ткачей реальности. Носитель должен:
1. Найти ткацкую фабрику.
2. Создать новый узел до истечения трёх суток.
3. Перенести отметину на другого.
Иначе носитель будет распущен вместе с узлом». Кирилл даже не думал искать никакую фабрику. Но когда вышел из библиотеки, ноги сами понесли его к заброшенному зданию на окраине.
В главном цеху среди ржавых станков один – огромный, деревянный – выглядел абсолютно новым. Над ним висела записка: «Кирилл С. Опоздал на 6 часов. Теперь узлы вяжут сами».
С потолка свисали сотни нитей. На конце каждой – аккуратная петля.
Кабинет Кирилла встретил его коллег неестественной тишиной. Дверь была не заперта – она словно застыла в полуоткрытом положении, будто кто-то вышел всего мгновение назад.
Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, высвечивал миллионы пылинок, застывших в воздухе. Они не кружились, не оседали – просто висели, образуя тонкие, едва заметные нити, протянувшиеся от потолка к полу. На столе, на подоконнике, даже на клавиатуре компьютера лежал ровный слой серой пыли, а на её поверхности проступали замысловатые узоры – точные копии тех, что были на руке Кирилла.
Его кресло стояло чуть в стороне, будто только что откатилось. На кожаной спинке остался отпечаток – вмятины от плеч, след от затылка, и прямо по центру, будто выжженный, тот самый узел, только теперь огромный, во всю спину.
На мониторе мерцала незакрытая презентация. Последний слайд гласил: «Выводы: нити связывают, узлы контролируют, реальность – это ткань».
Курсор мигал на последней строке, будто кто-то прервался на середине мысли. А из ящика стола тонкой змейкой выползала нить – длинная, шелковистая, бесконечная. Она тянулась через весь кабинет, исчезая в щели под дверью.
В коридоре кто-то тихо кашлянул. Но когда коллеги распахнули дверь, там никого не было. Только на полу, среди обычной офисной пыли, чётко виднелся свежий след – будто кто-то протащил по линолеуму мокрую нитку.
Она вела к лифту. Который, как все знали, уже три дня не работал. Но сейчас его индикатор показывал, что он едет с первого этажа.
И через мгновение раздался мягкий динг…
Стены
Марк вскинулся на кровати задыхаясь. Во рту стоял привкус сырой глины, ладони чесались – будто до сих пор ощущали шершавую поверхность кирпичей. Пятую ночь подряд один и тот же кошмар: подвал родительского дома, скрип лопаты, голос отца из-за стены: «Кирпич к кирпичу. Кровь к крови».
Он не видел родителей пять лет. Но после недели этих снов сел в машину и поехал на окраину города, где ещё стоял их старый дом – последний в ряду таких же обветшалых строений.
Дом встретил его заколоченными окнами и тишиной. Почтовый ящик ржавел на одной петле, внутри – письмо годовой давности. Но свежие следы на крыльце говорили, что кто-то был здесь недавно.
Окно подвала было разбито. Изнутри.
Фонарик выхватывал из темноты знакомые очертания. Тот самый угол, где отец отмечал его рост – зарубки на несущей балке. Марк поднял луч света.
Над последней детской отметкой – «Марк, 18 лет» тянулась новая серия зарубок: 19, 20, 21… Вплоть до нынешнего – 33 года. Свежие срезы, будто их сделали вчера.
Лопата в углу блестела – чистая, будто её только что вымыли.
Новая стена выделялась на фоне остальных – неровная кладка, раствор местами ещё не застыл. Когда Марк тронул её, несколько кирпичей с глухим стуком упали внутрь.
Запах ударил в нос – сладковатый, как разлагающаяся плоть, смешанная с плесенью.
Фонарик выхватил из темноты знакомую детскую рубашку – ту самую, в которой он убежал из дома. Рядом валялись пустые бутылки из-под воды. И аккуратно сложенная стопка его вещей – тех самых, что остались в квартире. Тех, что он носил на прошлой неделе.
Наверху хлопнула входная дверь.
– Сынок? – донёсся сверху голос отца. – Мы так ждали тебя домой.
Шаги замерли у входа в подвал. Фонарик погас.
Участковый нашёл машину Марка у заброшенного дома. В подвале новая стена выглядела законченной – ровная кладка, аккуратно затёртые швы. На балке красовалась свежая зарубка: «Марк, 34 года».
На полу у стены лежал его телефон. На экране – неотправленное сообщение: «Они растят нас в стенах, как виноград на шпалерах. Отец был прав – семья это навсегда».
Челнок
Алёна влюбилась в машинку с первого стежка. «Челнок-37» – тяжёлая, чугунная, выпущенная ещё в тридцатых – шила идеально. Игла скользила по ткани, как по воздуху, строчки ложились ровно, без единого перекоса. За неделю она доделала дипломную коллекцию, которую месяц не могла закончить на своей старой машинке.
– Настоящая находка, – говорила она подругам, поглаживая латунные шестерёнки.
Утром по радио «Рассвет FM» диктор неожиданно прервал музыку:
– Сегодняшний прогноз: не шейте. Особенно из кожи.
Алёна засмеялась и выключила приёмник.
Ночью её разбудил звук работающего мотора.
В мастерской «Челнок» строчил сам по себе. На полу перед ним лежал лоскут кожи – с родинкой, точь-в-точь как у неё на плече. А на месте самой родинки теперь был аккуратный шов.
Куклы начали появляться на третий день.
На лавочках у подъездов. На ступеньках метро. Маленькие, с аккуратными швами вместо ртов, с пуговицами вместо глаз. Один раз Алёна подняла такую – и тут же бросила. Под тканью что-то шевельнулось.
Тёплое.
Соседка снизу пропала через неделю. Дверь её квартиры стояла открытой, но внутри было тихо – только запах формалина да нитки, размотанные по полу. Длинные, чёрные, будто кто-то метил путь.
А в «Челноке» лежал зуб.
Человеческий.
Она попыталась выбросить машинку, но утром та стояла на месте. С новыми катушками.
А в зеркале Алёна увидела, что губы у неё сшиты красной нитью.
На столе лежало готовое пальто – её размер, её крой. В кармане – фотография девушки с соседнего двора.
И записка: «Ты стала частью узора».
Теперь машинка работала без остановки.
Соавтор по вызову
Виктор Краузе провёл три дня в пьяном забытьи, прежде чем решился на отчаянный шаг. Его последняя повесть о строителях БАМа – та самая, за которую в восемьдесят четвёртом году дали премию ЦК ВЛКСМ – теперь вызывала у редакторов лишь снисходительные усмешки.